Шум прибоя

Упоительно слушая звуки, я пишу упоительно, так? — cri de désespoir. – do you remember. – ed sheeran ; – i'm a mess. — cri de désespoir. – weak. Meg Myers – Desire (Hucci Remix)

***

      Чимин бегает глазами по запястью с этими чёрными буковками жадно, словно голодный зверь, которому бросили кость. Юноша не может оторваться, он просто проводит по каждой полосочке, дрожащим от переизбытка нежности и чувств, пальчиком, Чимин просто обхватывает тонкое запястье пальчиками, просто утыкается в него опухшими губами, он просто не может ничего с собой поделать. Неужели это его имя? Чёрт… его имя у кого-то на запястье. И он видит это, а в сердце что-то непонятное творится. И Юнги просто позволяет черноволосому проделывать всё это, смотрит за ним участливо и внимательно, заинтересованно изучая движения ещё неизученного зверька. А второй рукой запутывается в волосах Пака. И всё что происходит, намного выше всех слов, они просто молчат, просто… — Это я Чимин, — кивает он… шепча это одними губами. — Я… — Почему ты не сказал своего имени сразу? — наконец спрашивает Юнги этот волнующий его так много времени вопрос. — Из-за отца? — наконец понимает он всю сложность ситуации, а Чимин вздрагивает от упоминания об отце, по телу пробегают явные мурашки, что заставляет Юнги сильно сжать челюсти, заметив это. Потому что… Чимин безумно боится, Чимин безумно замкнут из-за страхов и комплексов, а его извечные раны из-за отца… его бьют, а Мин даже не смог этого понять раньше, он такой идиот. Не заметил, как этому парнишке просто необходима помощь.       А Чимин позволяет себе думать о том, что без отца так хорошо… он просто хочет, чтобы так и было дальше. Но, Пак Сумин скоро придёт и разрушит всё то, что только начинает понемногу строиться. Он ударит снова или закричит… Но только вот страх заключался именно в том, что мужчина не сделает прилюдно ничего, только располагающе улыбнётся, а потом, придя домой будет ждать того дня, когда Чимин вернётся домой, чтобы ударить его палкой по бёдрам, чтобы волочь его за волосы в ванную и закинуть в холодную ванную, избивая его там, чтоб не запачкать кровью ковры и стены, чтобы… найти ещё много садистских способов, которые не работают, заставить сына стать нормальным. Чёрт… нет, только не это, пожалуйста, Чимину так сильно хочется пожить ещё, вот так просто, лежать здесь, а чтоб рядом сидел Мин, смотреть на того, такого взрослого, совсем идеального и не подходящего ему, глупому и маленькому Чимину. Любоваться этим искусством жадно и понимать — это именно тот Мин Юнги, что на его шее. — Не молчи, — просит юноша. — Скажи что-то, — Юнги боится тишины, боится одиночества. Он тоже имеет много страхов, но сейчас понимает, что готов побороть их только лишь бы спасти этот комочек. — Я не говорил не только поэтому. — Выговаривает Пак. — Ещё… я боялся, что если узнаешь моё имя, то… окажется, что у меня твоё есть, а у тебя моего нет, — признается Чимин. — А если есть, то боялся, что узнав моё, ты обратишь на меня внимание только из-за того, что я истинный, — поджимает он губы. — Я хотел быть нужным не потому, что обременяю кого-то чёрной надписью, а просто потому, что нужен. — Таким полушепотом говорит Чимин, словно боится, что кто-то услышит и заберет все его слова, посвященные Мину себе. — Дурак, — хмыкает Юнги. — Какой же ты дурак. — Кивает он, проводя пальцем по скуле Пака, чья голова на его коленях. И всё это… просто с ума сводит. Не верится в то, что всё изменилось так быстро. И Чимин, как котёнок, которого ты по дороге домой подобрал, сначала он шипит и забивается в угол, а потом, обнюхивая, садится к тебе на колени, прикрывает глаза и не хочет больше слазить. Ест с рук, и спит на твоём животе, доверяя свою маленькую жизнь и маленькое, горячо бьющееся сердечко тебе. — Пак Чимин, время принимать лечебную ванну. — Говорит входящая в палату медсестра, а Чимин нервно и испуганно вздрагивает и резко поднимается с колен Юнги, отпуская его руку. Страшно. Он не может ещё быть полностью открытым. Он всё ещё тот испуганный Пак, который боится всего. А Юнги смотрит на закусившего губу Чимина, бегая по его лицу глазами и понимает, что его нужно спасти, его нужно изменить, его нужно любить. — Д-да, — кивает юноша, и свешивает ноги с кровати. Медсестра уходит, а Чимин собирает полотенце и новый комплект одежды, стыдливо сминая в руке чёрные боксёры. А Юнги специально не делает вид, что он не заметил, чтобы научить Пака быть живым, чтобы показать, что это нормально, что естественно, чёрт возьми. — О, что это у нас тут? — хмыкает блондин, поднимаясь на ноги, подходя к черноволосому почти вплотную и тянется к руке Чимина, где его боксёры. А тот крупно вздрагивает и смущенно прячет руку за спину, выронив из рук и одежду и полотенце. — Юнги, — умоляюще выговаривает он, выгибая бровки, а тот прислонится к Паку телом, кладя руки ему на бёдра, и заглядывает в глаза, на его лице ухмылка, ему так нравится, если честно, это смущённо личико, так нравится этот взгляд. Чимин такой искренний и настоящий, он не такой, как все его друзья или бывшие и это именно то, чего так сильно не хватало в жизни Мина. Который наивно полагает, что это он нужен Паку. Что это он будет его менять, но на самом деле всё наоборот.       А потом Мин заводит руки за спину Паку, хватаясь пальцами обеих рук за ту почти обессиленную руку черноволосого, он так сильно сжимает её в кулаке, что она побелела. — Доверься мне, — шепчет Юнги, чей подбородок оказывается на плече Чимина, он слегка поворачивает голову, отчего проводит по мочке уха под чёрными волосами носиком. А у Чимина всё от этого дрожит. Чёрт… что он делает? Зачем? — Юнги, — тихо повторяет он, доверяться страшно, но… чёрт, как он может не сделать этого, когда тот так просит, когда это даже просьбой назвать сложно, когда это приказ. Когда хочется подчиняться. — Я не обижу тебя, — обещает Юнги и это словно секретный код, потому что от этого Чимин сразу расслабляется и Мин берёт в руку чёрные боксёры. Усмехается, отходя на пару шагов назад и расправляет их двумя руками, отчего Чимин места себе не находит, бегает глазами по всем углам, но всё равно видит то, что творит блондин.       Блондин же смотрит на эту мягкую ткань и облизывается. А потом он ловит этот смущённый взгляд, чёрт… почему его этот так возбуждает. И он хочет, чтобы этот взгляд был ещё более смущённым, возможно ли это? Поэтому Юнги подносит боксеры Чимина к лицу и вдыхает их запах, свежий запах какого-то вкусного порошка. А Чимин срывается с места и делая два резких шага, хочет забрать своё бельё, но Юнги выставляет одну руку вперёд, упираясь ладонью в его тяжело вздымающуюся грудь. Продолжая вдыхать этот аромат, чёрт… как же вкусно… как же… у него даже глаза немного прикрываются от того, как ему нравится этот запах. — Юнги, что ты делаешь? — почти скулит Пак, а Юнги наконец пересиливает себя, отрывается ткань от лица и сминая её, кладёт себе в карман белого халата, надетого на нём. Отчего глаза Чимин округляются ещё больше. — Юнги… — как часто он произносит его имя… всё дело в том, что ему просто нравится. Очень нравится говорить это имя, слушать, как оно прекрасно звучит. — Что? — хмыкает блондин, перемещая руку с солнечного сплетения Пака, берёт того за руку и, подбирая вещи с полотенцем с пола, тянет его к выходу. А тот в таком замешательстве, ведь не привык к чему-то такому. Не привык и, чёрт… безумно смущает и в то же время, почему-то безумно нравится. Что это? Как это называется? — Куда мы? — ели успевая перебирать ногами, спрашивает Пак. — Не спрашивай, — просит тот, — доверься. — Ему важно, отчего-то, чтоб этот юноша просто научился ему доверять, ведь… для Пака это определённо сложно. И если Чимин будет доверять Юнги, то… оголит перед ним всю его душу и тогда, будет намного проще спасти того, кто верит тебе.       И Чимин замолкает. Он доверяется. Как бы сильно не колотилось сердце, как бы сильно не кричало что нужно вырваться и бежать, он хочет верить. Ведь Юнги обещал, что не сделает больно.       Юнги заводит юношу в душевые, закрывая дверь. Вообще этот халат, который он принёс с собой с работы, довольно упрощает ему жизнь, ведь все думают, что он тоже врач. Так что ему не составило труда взять на вахте ключ или что-то вроде того. Он кладёт одежду и полотенце Пака на стул у двери, а сам глядя на испуганный и забитый взгляд того начинает медленно снимать халат, вешая его на спинку. Дальше снимает чёрные ботинки, пряча их под стул. А когда он дотрагивается до своего ремня, что держит на нём его рваные чёрные джинсы, Чимин вздрагивает и, прикрывая рот ладонями, отворачивается. — Что ты делаешь? Юнги… мне нужно на процедуры… — говорит юноша запинаясь. — Ты на них не пойдёшь, — хмыкает Мин, который продолжает раздеваться, глядя на спину юноши. — Но… как я могу, ведь мне сказали… — не знает, что сказать Пак, ведь он никогда не нарушает правила, он делает то, что скажут… И то, что юноша нарушил пару правил тогда, когда побежал за Юнги, то, что попросил его остаться или тот случай, когда Чимин противостоял отцу, или когда сбежал один раз через окно, чтобы посидеть на берегу моря… всё это были единственные разы, что сопровождались большим сопротивлением изнутри. Но сейчас… айщ. — А я говорю тебе, что ты не пойдёшь туда, — голос, такой приятный, что по телу снова и снова бегут мурашки. Голос, что оказывается ближе, а Чимин сжимается, потому что Юнги кладёт руки на плечи Пака и прислоняется к его спине своим оголенным телом. Чёрт… Чёрт… Чёрт… Чимин сейчас готов упасть в обморок от того, что происходит. Он весь дрожит, кажется, сильно зажмуривая глаза. Что происходит? Это что, шутка? Это сон? Кто они вообще друг другу? Столько вопросов, столько новых страхов. — Я сам проведу тебе должные процедуры, — говорит Юнги, медленно ведя руки с напряженных плеч, по груди, опускаясь ниже, к торсу, низ живота… резинка больничных штанов. — Ю-юнги, что ты… агх, — не успевает договорить и случайно издавая громкий выдох, дрожит Чимин, когда слегка тёплые руки забираются под его футболку и останавливаются на его бёдрах. — Ты боишься? — спрашивает Юнги спокойно, шепчет, а этот шепот отдаётся эхом по большому помещению душевых. Пол холодный, выложенный белой плиткой, стены такие же, все белое и его волосы так идеально подходят к интерьеру, а вот Чимин выглядит просто бомбезно, выделяясь среди всего этого скучного и однообразного. — Скажи мне, боишься меня? — обжигает он дыханием его ухо, говоря прямо туда. А Чимин еле находит в себе силы, чтобы отрывисто кивнуть. Да… он боится, немного боится, и дело не в Юнги, а в нём самом, в его жизни, в его… ранах, что начали сейчас больно пощипывать и покалывать. Если бы отец увидел это… Убил бы их обоих. Так страшно… — Почему? — продолжает шептать и водить руками по бёдрам, натыкаясь на повязку на них, спрашивает Юнги. — Я же сказал, что не обижу тебя. — Напоминает он, но в этот раз говорит более проникновенно, чтобы эти слова не просто усвоились Паку, а проникли в него, просочились, впитавшись под кожу. — Открой глаза. — Просит он. Айщ… этот голос, такой взрослый, такой слегка хрипящий от сигарет, но такой красивый… От которого всё внутри сжимается…От которого хочется жить и умирать извечно. По кругу. — Открой. — Повторяет он.       А Чимин боится, что Юнги устанет от него, боится, что устанет играться, просить и повторять одно и то же и уйдёт. Потому что, живя в страхе всю свою жизнь, не так просто избавиться от него, даже когда рядом именно тот, о ком мечтал. Даже если тот, о ком мечтал, обещает не обижать. Страх, в котором ты живёшь всю жизнь… настолько переполняет тебя, что ты им дышишь. И он в каждом твоём движении, вдохе и взгляде. Чимин боится, что Юнги бросит его…. Вот прямо сейчас, поэтому он как-то, слишком резко убирает руки от губ и поворачивается к Юнги, но глаз всё же пока не открывает. Потому что боится увидеть то, что перед ним. Боится, потому что безумно хочет, отчего перед закрытыми веками взрываются салюты.       Юнги смотрит на эти изогнутые в трогательно грустной дуге бровки, которые частично закрывает длинная чёлка. На эти подрагивающие веки, на закушенную губу, ах, чёрт, всё это сводит с ума, он не может вот так просто стоять. Он взрослый мужчина, но… Действовать слишком резко, как он привык: беря то, что ему нужно и то, что хочется, не спрашивая разрешения, тоже не может. Потому, что спугнуть этого маленького зверька боится. Поэтому Мин тянется к лицу Чимина и медленно и чувственно проводит язычком по закрытому веку правого глаза, отчего Пак по инерции подаётся назад, но блондин кладёт руку на его поясницу, не позволяя отстраняться. Продолжает нежно облизывать его веки, показывая свою искренность. Юнги не знает, если честно, как именно можно показать то, что он правда настроен серьезно. Что он, правда, искренен, как никогда. Что он не бросит его, и не уйдёт как тогда, подобрав скейт, оставив Пака один на один с его страхами. И это не только, потому, что Пак так отчаянно и упоительно умолял его остаться, хотя это тоже играет немаловажную роль. Всё дело в том, что Чимин первый человек, к которому Мин тянется сам… первый проявляет что-то вроде... чувств? Даже в случае с его братом, которого Юнги думал, что любил… Даже тогда, он просто любил глазами, его тело и всё же ничего не делал, только смотрел и думал о том, как ему хочется… В общем, сейчас ему нравится человек… Нравился тогда, когда блондин не знал его имя, нравился, хотя Юнги и не видел его тела, а это для него всегда было одним из важнейших факторов… он любил всё красивое. Мин отшивал тех, кто его не привлекал и целовал эстетику. Без единой царапинки, идеально гладкое тело… но сейчас… ему понравилось нечто безобразное. Нечто, что не отвечает его канонам. И это намного более походит на искусство, нежели бесчувственный фарфор.       Вот только Юнги всё ещё не видел тела Пака… да, на нём миллион ран и шрамов, синяки, градирующие от цветов иссиня-чёрного до бордового, да… но это ни за что нельзя прозвать безобразием. Тело Пака — холст. На котором распускаются новые творения жестокого художника. Тело Пака — поляна и небо звёздное, с совершенно неизведанными никем ещё созвездиями и вселенными, чёрными дырами, поглощающими с головой и бесследно. И всё это в сочетании с его невероятным цветом кожи, с его прессом и выпирающими слегка рёбрами… Всё его тело — сочетание не сочетаемого.       Каждая ошибка — новое творение. Каждый неверный мазок — новая картина.       И не видя всего этого, Мин уже восхищён. Странно. Как он так изменился? Неужели все из-за всего пары встреч с этим странным парнем… чёрт… катясь с горы, он кажется, оказывается на вершине.

«Я не хочу того, кого могу заполучить, мне нужен кто-то, Чьи секреты никому неизвестны».

      Юнги проделывает точно такое же безумие и со вторым веком юноши. А Чимину так сильно хочется посмотреть на Юнги. Чёрт… безумно. Поэтому он кладёт руки на обнаженную грудь парня и поднимается выше… к шее, а потом нащупывает губы, водит пальчиками по ним так нежно и трогательно. Айщ… какие они… прекрасные. А Юнги усмехается, высовывая язычок, и вбирает пальчик Пака в рот. Если он так хочет изучать, то пусть изучает глубже. И наконец, не выдержав, черноволосый открывает глаза и видит это лицо, то, как он старательно обсасываете его пальчик, томно глядя в лицо Чимину. Чёрт… от этого можно с ума сойти. Это так пошло, но с другой стороны, так романтично и невинно.       Чимин сам не замечает, как вся его одежда тоже оказывается на том стуле, вперемешку с одеждой Мина. Как он вообще позволил раздеть себя? Ведь… его тело для него больная тема. Он ненавидел все его изгибы, каждый рубец и шрам. А сейчас он оказался обнаженным перед таким важным человеком, важным и идеальным. А Чимин не такой… за что хочется перед Юнги извиняться.       Извиняться перед тем, кто восхищённо бегает по телу глазами. Чёрт… это так неожиданно, такие неожиданные формы тела, мышцы, венки, чёрт… это какое-то безумие, почему этот чёртов ценитель тел, который испробовал так много. Который трогал и использовал так много тел, сейчас смотрит на это и превозносит его пред всеми. Почему он так восхищается, до сорванного дыхания восхищается всем этим?       И Чимин также не замечает, как он оказывается прислонённым к холодной, до безумия холодной стене своей спиной, на которой красуются синяки. А Юнги срывает эту чёртову повязку с рёбер парня, от которой остаётся красноватые вмятины от эластичного бинта. И юноша водит по выложенным путям пальцами, словно он вагон метро. Чёрт… Как же ахуенно.       Юнги включает тёплую воду, которая моментально стекает каплями по красивой груди Чимина, по его затвердевшим бордовым бусинкам сосков. Снимая уже мокрую повязку с головы, отбрасывает её на пол и позволяет волосам намокнуть до нитки, закрыв чёлкой, по которой струятся водопады, глаза, а потом убрать её назад и позволить сердцу пропустить болючий удар. Мин сходит с ума от собственных движений.       А Чимин дышит через раз. Не говорит ни слова на все манипуляции Мина, чёрт… как странно чувствовать не удары, а нежные касания. Как странно видеть, как по телу стекают капельки теплой воды, а не собственная солёная кровь. И он боится проснуться в холодном поту на кровати в своей комнате и услышать из соседней комнаты, как всегда, доносящиеся стоны каких-то шлюх, которых его отец трахает во всех позах, а потом выпивает коньяк до дна, осушивая бутылку и идёт к нему в комнату. Чимин долго держит дверь, закрывая рот рукой, чтоб тот не слышал его дыхания, чтоб тот прошел, но Пак Сумин колотит по двери кулаками и кричит маты и проклятия. А Чимин держит дверь, упершись в нее спиной, в носках скользят по полу, всё тело содрогается от дрожащей двери, а он сильно зажмуривается и закрывает руками уши. Так страшно, что нет ничего из того, что происходит сейчас, что это очередной сон. — Юнги, — зовёт парень, ему нужно знать, что всё это правда происходит. Что это не сон.       Но Мин не отзывается, он продолжает скользить по телу, а потом тянется к нему губами и целует... целует плечи Пака, его выпирающие ключицы, его… повязку на шее… чёрт, что там. А потом он резко отстраняется и… хватает запястье Пака в руку, глядя в него... в такое пустое и… переводит испуганный взгляд на Чимина… Стоп, что? Что это, чёрт возьми, значит? Он испуганно берет вторую руку, нервно оглядывая ее, но и там пусто… — Чимин? — с опаской выговаривает он, делая шаг назад. Он был уверен, что они предназначены друг другу. Иначе как описать то, что он так глупо ведёт себя с ним? Иначе… как? — имя… у тебя есть такое имя? — поднимая своё запястье, выговаривает Мин. А черноволосый поджимает губы и опускает глаза. — Чимин! — вскрикивает на этот жест блондин.       А Чимин сейчас полностью обнажен перед Юнги. Не знает, как всё вышло вот так. Как?       Кто они друг другу?       Пак медленно тянется руками к повязке на шее, а Юнги смотрит непонятливо, с испугом, затравленно отчасти. Неужели… его любовь так и будет безответной, как и тогда как и всегда? Неужели он обречен, остаться одним навеки. Метаясь от одного огня к другому, так и не остаться ни с одним из тысячи, так и остаться перегоревшим и холодным, без шансов загореться снова. Ведь Юнги так боится этого… неужели это злая шутка реальность?       Чимин обвивается руками вокруг своей шеи, а затем медленно тянет за конец мокрой марли и… повязка не падает потому, что он держит её рукой. А Юнги затаив дыхание ждет того что хочет показать ему юноша. Никак не может понять, при чем здесь эта повязка, за которой определенно очередная рана, на которую будет до дрожи больно смотреть. — Чимин, — просит Юнги. А тот опускает руки по бокам, а тонкая и мокрая марля падает на покрытую водою плитку под ногами и её моментально сносит течение, льющейся большим напором из душа над головами Пака и Мина воды. И глаза Юнги округляются… потому что, чёрт возьми… там его имя, там, чёрт возьми, написано его имя. Прямо на шее, под кадыком, над яремной впадиной и… чёрт… Чёрт…

«Мин Юнги».

— Чимин… — выдыхает блондин. — Прости, — хмурится Юнги. Потому что всё понимает. Понимает, зачем ему были пластыри, понимает и совсем не обижается на то, что Пак скрывал это… ведь всему виной его отец. Чёрт… Юнги принёс в жизнь Пака так много проблем, хотя его даже не было рядом, всё это неоправданно, ему так паскудно, но… то что надпись на таком видном месте ему льстит. До безумия. — Чёрт, прости… — утыкается он губами в шею юноши, прямо в своё имя…       А потом он опускается дорожкой поцелуев по замёрзшему телу черноволосого, облизывает каждую встречающуюся ему на пути ранку и синяк. Опускается на колени и доходит до бёдер, низ живота и… какой он вкусный, наверняка, так и хочется попробовать. Но, Чимин дрожит… он… не может так быстро. Он не хочет так быстро, потому что это не правильно. — Нет… пожалуйста, — останавливает он блондина, который берёт в руки его член. — Прошу. — Дрожащим от этих ощущений голосом прости Пак. — Я не готов. — Признается он, отчего Юнги моментально убирает руки. Он, чёрт возьми, готов ждать, сколько тот скажет ему. Такое впервые в его жизни происходит, но… там, под кадыком и над яремной впадиной его имя. Он не один. Теперь никогда не будет один, потому что просто-напросто не отпустит этого юношу.       Одно словно «прошу», короткая просьба «я не готов», мольба в глазах и страх. Юнги не хочет, чтобы всё это читалось в глазах Пака, когда тот рядом с ним. Блондин хочет изменить юношу. Поэтому он больше не наступает, ведь обещал не делать таких резких движений, как привык, обещал, что не будет его пугать и обижать. Именно поэтому дальнейшие движения Юнги, это аккуратное намыливание тела израненного Пака вкусно пахнущим гелем для душа, без всяких губок, своими руками, нежно и аккуратно, невесомо. Глядя в глаза, и всем своим видом говоря: «не бойся».       И Чимин читает это. И расслабляется. Он ценит то, что Юнги слушает его желание. Ведь так не делал ещё никто.

      Шум воды звучит шумом прибоя из их душ. И не нужно даже прикладывать уха к груди Чимина, чтобы услышать разбивающиеся о скалы волны, которые встречаются на миг и расстаются, чтобы обязательно вернуться снова.       Для людей проходит всего лишь миг, но у моря другой отсчет времени, для них проходит целая жизнь. И они встречаются снова, в каждой из своих жизней. Всего лишь один раз, но живут лишь мыслями друг о друге. Для друг друга шумят и бушуют, для друг друга стоят величественно, не разрушаясь.

«Шум прибоя»

«Прибоя шум»

«Для них и в них кричит чрез город весь»

«Зовя их к себе»

«Умоляя их»

«Приди!»

***

Чтобы одну на двоих закурив неумело, нелепо, Обвившись пальцами яро, и не отпускать. Я был готов это делать извечно, изучено. Слепо, Я был готов, отравившись им, снова вдыхать.