Шум прибоя

Я наплевав на всё строчу это холодными руками. Потому что важнее этого ничего нет. Согрейте меня, либо распните. Skin – Nothing But Chase Holfelder – I want you to want me (Major to Minor) KHS feat. Chase Holfelder – All I Want For Christmas Is You

***

«Закрой глаза» «Закрой» «Глаза» «Мы будем танцевать всю ночь, только не уходи» «Закрой глаза, чтобы не найти дороги домой» «Чтоб не видеть моего искаженного болью лица» «К чёрту все детали» «Я слышу как ты дышишь».

— Ты мне снился… — неуверенно выговаривает Пак, у которого в вену воткнут катетер и из него тянется длинная прозрачная трубочка, тянущаяся вверх, к стоящей рядом капельнице. Из пакета которой медленно капают кристальная жидкость, стекая по трубочке медленно, нехотя и проникает в Чимина, отчего если полностью замолчать, то… возможно, можно услышать, как все атомы в нём, протестующее кричат, умоляя о том, чтобы это скорее прекратилось. Потому что им необходимо нечто иное. Каждому кричащему атому, нужна помощь, нужны атомы Мина. Которые, непременно, когда-то были одним целым.       А только что вошедший в палату блондин, в таком же белоснежном и хрустящем от чистоты халате, но не достаточно белоснежном для его волос. Которые так прекрасно отливают платиной... величественно пускающих волну света, по его прядям от, горящего в залитой пасмурным светом палате, лампы. Мин слегка напрягается от такого резкого заявления, ведь он пытался войти как можно тише, чтоб не разбудить Пака, который, как он думал, спит. Юнги пытается тихо закрыть двери, на его запястье висит пакет с апельсинами и бананами, но… Этот голос, такой хриплый, что доносится из-за спины и заставляет его резко обернуть голову на того, кто говорит: красноватые губы, что пересохли отчего-то и так и хочется помочь этой сводящей с ума пустыне, манящей своими миражами, пролившись на нее своим горячим дождём в виде покалывающего от жажды языка, своим оазисом. Синяки под глазами и бледное лицо… чёрт… эстетично, такой болезненный вид. Может и глупо, но это именно то, что нравилось Мину. От вида Пака по телу блондинистого юноши пробегали мурашки, что хотели бы быть птицами, но… рождённый ползать летать не умеет. У Юнги же никогда мурашек обычно не бывало, только от холода, тогда зачем они сейчас? Ведь ему тепло… тепло от одного взгляда на эти взъерошенные волосы, отросшую чёлку, растущую словно каждый день, которую Чимин так нервно постоянно убирал наверх, а она всё равно непослушно рассыпалась обратно.       И он говорит не это привычное «привет», а говорит такие будоражащие вещи. Отчего Мин стоит, застыв вот так: спиной к черноволосому и просто обернувшись на парня через плечо, не поправляя упавшей на глаза чёлки, что больно колет их, отчего они начинают немного слезиться… именно так…       Снился ему… насколько же сильно нужно забивать кем-то свою больную голову, чтобы этот человек не покидал тебя даже во снах? Мин, наверное, ещё никогда и никому не снился… ведь все те фальшивки, разве умели они чувствовать что-то великое? — И что же я там делал? — хмыкает блондин, поворачиваясь, наконец, к Паку. Отчего Пак нервно закусывает губу, отводя глаза в сторону, подняв их вверх, чтоб наблюдать за тем, как капля за каплей, мучающие его атомы, продолжают всё также бесчувственно стекать по трубке, вливаясь в его напряженную, вопреки всем просьбам медсестёр расслабиться, руку. Отчего на оголённой полностью руке выпирают витиеватые венки, танцующие какие-то безумные танцы под его кожей.       А Мин видит: что-то не так. Ему безумно это не нравится, он хочет, чтоб Пак ничего отныне от него не скрывал, чтоб не скрывал, даже своих затуманенных страхом глаз. Юноша вмиг становится серьёзным, делает пару уверенных и громких шагов, быстро оказываясь перед кроватью Чимина, и резко нависает над Паком, вцепившись пальцами одной руки в мягкую подушку над его головой, заставляя черноволосого поражённо вздрогнуть и перевести на него испуганный, чёрт возьми, всё ещё, взгляд! — И что же за хуйня приснилась тебе? — снова хмыкает он, говоря это таким пронзительным голосом, а глазами бегает по этим пересохшим губам. — Я… я, — начинает запинаться Чимин. — Приснилось, что ты… ушел и больше не приходил. — Черноволосый хочет закусить губу, ведь делает так каждый раз, когда волнуется, но его опережает подавшийся вперед Мин, который хватает нижнюю губу юноши зубами и оттягивает, больно стискивая. А потом расслабляет хватку, и проводит язычком, по оставленным собой следам зубов. — Я буду наказывать тебя за каждый твой глупый сон. Потому что если тебе снится это, значит, ты думаешь об этом. А если так думаешь, значит… не доверяешь? — заявляет он о своих правах на Пак Чимина так в открытую. Ставя того в неловкое и ещё более замешанное положение, нежели сейчас. Потому что блондин никогда не любил мелочиться. Никогда не любил так неуверенно и неловко мяться: «Давай встречаться», «Будешь моим парнем?», «Погуляем сегодня?», «Что делаешь сегодня вечером?» — всё это так глупо и по-детски, Мин уже давно вырос из всего этого детского сада. Он хочет перестать играться, хочет серьёзно.       И хоть Чимину всего восемнадцать Юнги всё равно видит в нём достойного…соперника? Нет, нет это уже не то, он видит в нем партнёра. Мин хочет, наконец, отказаться от теории, что весь мир поделён на слабых и сильных, что все мы друг для друга соперники. И любовь на самом деле — соперничество, обычная игра на выживание, бег с преградами или спуск на лыжах с крутой горы, а за тобой лавина. И тот, кто позволит накрыть себя ею, тот проиграл, тот отдувается за двоих. Хотя бывает очень редко: оба соперника попадают под одну лавину, и на то время, пока они вместе лежат там, пытаясь не умереть, возможно, даже держась за руки, чтоб было не так страшно и холодно, пока заинтересованы в том, чтобы выжить. Да, в этот короткий миг, до тех пор, пока один из них не умрет или пока они не выберутся, пока один не предаст другого ради самого себя, может даже кто-то настолько проникнется, что решит пожертвовать другому свою жизнь, или… Да что угодно. Миллиарды «или»! Этот момент ломок, но как только они снова оказываются на трассе, то моментально становятся соперниками. Снова. А всё то, что пережили вместе, все те обещания, что сыпались из их ртов, вместо дыхания… всё это осталось в том понемногу таявшем сугробе снега. Для кого-то весна — это жизнь. Но снега тают… умирая, превращаются после смерти в воду и извечно плачут, бурлят от предательства своими потоками кричат, шумят прибоем или волнами ударяют кого-то нещадно, после непременно жалея. Ведь они никогда не в силах ничего забыть и перестать плакать.       Юнги ведь и, правда, жил вот так, с таким мнением, проверенным не раз. Он был уверен в том, что всё правда так, ведь сам был не раз столкнут кем-то в такой сугроб.

Но мы то, во что верим.

      Поэтому сейчас он выбирает верить в этого парня с распахнутыми глазами, в которых понемногу собираются слёзы, наверное (по крайней мере, блондин очень хочет в это верить), от боли, ведь Мин слишком сильно укусил эту пухлую и без того опухшую губу, хотя обещал не обижать черноволосого. Но Мин не желал зла, просто хотел показать, что… айщ... Мда, вот придурок, снова не подумал перед тем, как совершить что-то, но сейчас так не пойдёт, сейчас нужно рассчитывать и продумывать, буквально, каждый миллиметр, составляя карту своей траектории и каждое слово разжевывать больше тридцати двух раз, потому что это не то… Не то, блять! Так он ещё и сказал такой бред: «наказывать»... Идиот! Да этот парень живёт по системе «преступление и наказание»! И это не роман, это чёртова жизнь! — Чёрт… прости, — его взгляд становится обеспокоенным, и он быстро бегает глазами по лицу Пака. — Прости, это не совсем то, что я хотел… — кивает он и хочет поцеловать эти губы, пожалеть и провести по ним большим пальцем, но Чимин словно читает это во взгляде и закрывает рот обеими руками. И Мин отстраняется, коря себя за свою глупость, ведь сейчас так просто всё разрушить и испортить, эти моменты так ломки, как и Чимин. Как и его повсюду переломанная миллионы раз душа.       Мин Юнги никогда не заботился о ком-то так, кроме себя, конечно, ведь быть эгоистом сложно, только кажется, что это просто, но… извечная забота о себе наскучивает, надоедает, как бы абсурдно это ни звучало… Он всегда просто делал, не размышляя о последствиях, просто так хотелось. Но сейчас, приходится покупать и вечно чинить ломающиеся от долгого не использования тормоза. От того, что надоело думать только о себе, таком постоянном и неинтересном, хочется думать о ком-то особенном. Странные желания для такого скверного человечешки, как Юнги… Но прошло достаточно времени, чтобы он уяснил уроки боли от жизни и перестал плыть против течения. — Я принёс тебе фруктов, — говорит блондин первое, что приходит в голову, чтоб хоть как-то отвлечь Пака от сотворённой Мином глупости. Зализав его потревоженные раны и не упасть в его глазах. Ведь он на удивление слишком высоко там, можно даже запросто увидеть это во взгляде Чимина. И всё-таки частичка эгоизма в нём хочет, чтобы всё так и оставалось дальше.       Юнги протягивает бумажный пакет коричневого цвета Паку, который с трудом поднимается и садится, а как только тот принимает в руки пакет, Юнги сразу взбивает ему подушку, придерживая Чимина за поясницу своей тёплой рукой. Отчего черноволосому хочется попросить юношу согреть своё замёрзшее до лёгкой дрожи тело, но… он ещё не совсем готов к такому, он боится проявления какой-либо нежности, боится близости с Мином, как бы отчаянно всего этого не желал. Отчего? От непривычки, ведь собака всю жизнь прожившая на улице не может так просто стать домашней, не может не бросаться на машины с бешеным лаем и ходить на поводке… ведь она жила на свободе, без рамок и какой-либо постоянности. Сегодня спит под мостом, а завтра мокнет под проливным дождём не зная куда приткнуться. И от всего этого отказаться практически невозможно, невозможно начать даваться в руки так сразу, вилять хвостиком при приёме пищи.       А потом собака привыкает и готова отдать за приютившего её человека жизнь. Готова на всё ради того, что бросил ей какую-то обглоданную кость. Ведь в её глазах он — бог. И даже когда он вывозит её куда-то далеко в поле, чтобы уехать на машине, бросив наскучившую зверюшку, что научилась облизывать хозяину лицо и подавать лапу… Она бежит за ним всю дорогу, лает, срывая глотку и сбивая о камни и стёкла лапы в кровь. Сидит у его двери, послушно прижав уши, выслушивая его ругань и крики. И так же послушно лежит на столе в ветеринарной клинике, когда в её шею вводят совершенно неколючий укол. Перед глазами всё плывёт и последнее, что помнит это наивное и любящее создание — лицо, а может даже спину хозяина. И она не видит его больше никогда. Даже когда перерождается совершенно другой породой, сразу в зоомагазине, обожаемая всеми, выигрывает все выставки, и… Она ищет его в толпе, ищет того, первого проявившего к ней что-то вроде любви, пусть и мимолётной, но… Так случается.       И Чимин боится оказаться этой дворнягой. Что будет обречена во всех своих жизнях искать лишь его. Раня ноги до крови и не обращая на это никакого внимания. Никакие награды и почести не заменят его.       Поэтому Чимин просто молчит, пропуская сквозь свою сквозящую дыру в груди, словно портал от сердца к душе, рой мурашек и позволяет Мину отстраниться, сев на край койки.       Черноволосый просовывает в пакет руку не глядя туда, веря в то, что всё, что принёс ему Юнги — самое лучшее. А когда в его руке оказывается большой оранжевый апельсин, то он лишь неловко улыбается. — Что? — замечая эту улыбку, хмурится Мин. — Только не говори, что не любишь апельсины. — Просит тот, слегка наклонив голову в бок. — Нет, я люблю, но… у меня на них аллергия, — поднимает он глаза на Юнги и вопреки словам прижимает холодный апельсин к груди. А на его шее снова марлевая повязка.       В больничной майке большой вырез и лямки спадают с плеч, заставляя Пака постоянно их поправлять, накидывая обратно… Чимину не нравится эта одежда, но другой у него нет. Кофту, что была сверху, толстую и неприметную, ещё очень застиранную, медсестра заставила снять и бросила в стирку. — Так ладно, — выдыхает Юнги и, беря из пакета в руке Пака все оставшиеся апельсины, направляется к окну. — Эй, ты… что собрался делать? — удивляется юноша на койке, всё ещё прижимающий апельсин к груди. — Выбросить это нахер, — просто без обиды и осуждения говорит он, ведь сам снова облажался. — Нет, нет, — выговаривает Пак, повторяясь, — не нужно, — отрицательно кивает он, так близко к сердцу приняв то, что Мин собирается просто выбросить эти апельсины в окно. — Не выбрасывай их, давай оставим? — просит он, — я хочу их съесть, — просит Чимин, — можно? — дурачок, это ведь всё его, а он спрашивает. — Тебе нельзя так много, — отрицательно кивает он и просто кладёт два апельсина в большие и глубокие карманы кремового пальто, которое он снимает после того, как избавляется от белого халата. Без которого к больным не пускают, так что он берёт свой рабочий. Снятое пальто юноша кладёт на пустую койку, пред той, где находится замерший Чимин. Далее молча, снимает с себя один слой: белый, вязанный крупной вязкой, свитер, оставаясь в одной белой кофте… он так любит белые цвета, что Чимин сразу думает о том, что он Мину не совсем подходит, ведь сам всегда носит всё чёрное.       Хотя уместно было бы наоборот. Они как Инь и Янь, забывшие кто есть кто на самом деле.       А то, как Мин снимает этот свитер отдельный вид какого-то неизведанного искусства. Это не абстракционизм, но и не реализм тоже. Пак назвал бы это — Мин Юнгизм и запатентовал бы, обязательно. Но… нет, парень лишь сам хочет любоваться этим, выставки только для него, только для него все аукционы. Он жаден. — Надень это. — Бросает Юнги свитер на койку Пака, который падает ему в ноги и приносит за собою порыв ветра, пропитанного этим запахом блондина: сигаретный дым, виноград и какой-то одеколон. Чёрт… как вкусно. Хочется взять свитер в руки, прижав его к своей щеке обеими руками и вдыхать этот запах, закатывая глаза. — Ты совсем замёрз, — не спрашивает, а утверждает Юнги, который так мил, ведь замечает такие мелочи.       Пак Чимин быстро прячет апельсин под подушку и берёт свитер, боясь, что Юнги передумает и заберёт его обратно. Но он пока не может его надеть, ведь у него капельница… так долго и нудно капающая по капле в минуту.       И не успевает Пак что-то сделать, прижать мягкий свитер к груди, как блондин снова подходит, убирая с колен Пака, укрытых колючим одеялом пакет, в котором есть что-то ещё, и снимает с руки черноволосого катетер с трубочкой, отбрасывая его на пол. Отчего Чимин вздрагивает и смотрит на парня удивлённо и непонятливо.       А Юнги понимает, что пока что этот день целиком и полностью против него. Ведь он постоянно лажает и прогадывает. Нужно как-то спасти себя, подняв в этих удивлённых глазах. — Подними руки, — кивает Юнги, беря из рук черноволосого свитер, который тот держит, сильно сжав кулак, нехотя отдавать, ведь Юнги может забрать. Нет, нет, только не это! Мин заглядывает в глаза Пака и руку парня, словно прошибает разрядом тока, и юноша торопливо отводит взгляд, отпускает свитер… Чимин ведь не может пока быть таким, да? Не может заявлять какие-либо права на Мина, который, такой светлый, слишком светлый для его тёмной рутинной жизни. Не нужно тянуться к такому светлому юноше своими перепачканными в угле руками.       Хотя… находясь здесь все эти дни, когда к нему ежедневно приходит юноша, который работает в ночную смену и совершенно не спит, потому что ночью он в аптеке, а с утра до вечера, пока Пак не засыпает, он рядом. Иногда прячась за ширму, когда к черноволосому приходит его отец. Сжимая кулаки, заставляет себя стиснуть челюсть и стоять, борется с желанием выскочить и вмазать мужчине, за то что говорит с сыном так грубо, за то что такой мудак, за то что как он смеет бить его плюшевого мишку? За то, что портит черноволосому настроение и заставляет плакать потом. Хотя Чимин и делает вид, что не плачет, Юнги всё видит, пытается шутить, а Чимин смеётся, этим любимым до жути смехом и шмыгая носом.       Юнги слаб. Да и это расстроит Пака, блять… какого, чёрт возьми, хуя Мин считается со всем исходящем от этого юноши? Со всеми невысказанными прихотями этого Пака? Почему так важно его мнение? Его взгляд и то, что он скажет? Почему не хочется занимать более победные места, а лишь возносить на пьедестал Чимина?

Там ему и место.

      За все эти дни Чимин начал понемногу привыкать ко всему этому, привязываться к Мину. И если вдруг тот немного опаздывает и задерживается, из-за того, что на самом деле засыпает в автобусе и проезжает свою остановку, потом со всех ног бежа обратно. Чимин начинает нервно заламывать пальцы, глядя на дверь: «Он не придет… да, чёрт… он больше никогда к нему не придёт», — вертится самая первая мысль в его голове. А потом самое страшно: «Чёрт, что отец с ним сделал, чёрт… нужно бежать, спасать его!». И Мин не раз весь запыхавшийся встречался с Паком на пороге его палаты, когда тот босиком собирался на поиски Мин Юнги. И они вместе просто стоят так несколько секунд, а может и минут, тяжело дышат и смотрят на друг друга с вселенским облегчением.       Чимин понимает, что привязывается, и от этого становится страшно. Это неправильно. Он не должен. Ведь обещал отцу, что никогда не… О, эти грёбаные мысли после визитов отца, от которых Юнги с трудом спасает его.       Снова и снова спасает.

«Только с горем я чувствую солидарность, А пока рот мне не залепили глиной… (и кровью) Из него раздаваться будет лишь… благодарность».

      Чимин медленно и смущённо отводит глаза в сторону, глядя на дверь, поднимает руки, а Мин так аккуратно надевает на него свой свитер, расправляя его по торсу парня, и словно невзначай проводит по нему пальцами. — Отлично, — хмыкает он, глядя на Пака, от которого крыша едет, ведь ему так идёт этот свитер, а от осознания того, что это свитер принадлежит ему… Мину просто хочется истерически смеясь кричать всем о том, что теперь этот человек навеки его. — Теперь пошли, — снова ничего не объясняя, блондин просто берет юношу за руку и тянет на себя.       Такой же непредсказуемый, как море.       Шум прибоя в его глазах бушуя, взывает следовать за ним.       И Пак, свесивший свои ледяные ноги и наблюдающий за тем, как Юнги надевает на них кеды, что лежали под кроватью просто старается ещё немного прожить, старается дышать глубже, чтобы вдыхать как можно больше этого запаха, исходящего от свитера, что теперь на нём. И от этого он так счастлив, словно маленький ребёнок. Счастлив… чёрт, неужели ему можно?       Стараясь не утонуть в этих волнах, несущих его по длинным больничным, осточертевшим и так нравившимся одновременно коридорам, Чимин просто позволяет течению утянуть себя в свои пучины. Чтобы никто никогда не нашел его там.       Юнги бежит и держит Пака за руку так крепко, как только может. Врачи и медсёстры ничего не понимают, принимая Юнги за врача, а Чимина за опаздывающего на процедуры пациента. Всем плевать и это так хорошо для этих двоих.

«Следуй!» «Следуй за мной» «Я утяну тебя в пучину, скрывать не буду» «Но она во сто крат лучше твоего болота»

      Шепчет шум прибоя, что зовёт парней, переворачивая весь город на лопатки. — Я украду тебя! — кричит Юнги, а Чимин очень надеется, что это правда. — Сделай это, — тихо просит он. Но Юнги слышит. И он запоминает. Хмыкает и продолжает бежать.

Шум прибоя. Прибоя шум. Спрячь их от этого мира.

***

Я был готов полюбить его каждый оттенок душевный, Плевал я на то, что испачкавшись краской до ног, Мне просто так страшно стать кем-то, кто опыт плачевный, Который взорвёт у конца все значенья дорог.