Шум прибоя

Прошу, берегите своих родных и близких. Говорите о любви тем, кого любите, прямо сейчас, пока не поздно. Не будьте слепы и черствы к другим. Если перестать думать о себе, возможно, прислушавшись, вы услышите, как кто-то просит вас о помощи. Jonghyun (SHINee) – Let Me Out Lana Del Rey – Million Dollar Man NF – Wake Up syml – mr. sandman

***

      Мин Юнги почему-то ни секунды не задумываясь, вбегает в первый полностью забитый людьми автобус, как только он подъезжает на остановку, к которой они с Паком как раз подбежали. Парни как-то залазят в него, а уже имеющий немаленький опыт езды в таких захламлённых транспортах Юнги протискивается в середину.       Оба юноши дышат через раз: тяжело и надорвано, грудь высоко поднимается и быстро опускается. Чимин пока не совсем осознаёт что натворил, ведь скоро должен прийти отец, который обещал принести что-то из одежды и… чёрт, на это так плевать сейчас. Плевать на боль в ранах, на боль в рёбрах, под ними, под кожей, плевать на перевязанную голову, плевать абсолютно на всё, ведь Пак сейчас с блондинистым парнем, который ни на секунду не отпускает его руки. И это набрасывается на юношу ударом исподтишка, это так ужасно… Нет, не эта колюще-режущая боль от нежданного удара, от которого так просто получить наслаждение, даже не будучи мазохистом. А потому что черноволосый привыкает, чёрт, с каждым моментом всё сильнее и сильнее привязывается, теряет крышу, катится ли он на дно или вспархивает в небеса? Ведь рядом его человек…       И выглядят молодые люди сейчас более, чем странно, именно поэтому, наверное, на них так странно косится пол автобуса, а Чимину и вовсе уступают место. Ведь на его голове обновлённая вчера ворчащей медсестрой повязка. Женщина ждала его на процедурах, а потом когда бросилась искать черноволосого, нигде не обнаружила его. Койка, на которой он обычно сидел или лежал, не двигаясь, свернувшись в клубочек, была пуста и вся разворошена. И когда он пришел весь такой с мокрыми волосами и сморщившимися от долгого пребывания в воде фалангами пальцев… без единой повязки на теле, но с какими-то подозрительно ярко горящими глазами, с расширенными зрачками, словно от дозы наркотиков. И, отчасти, это и есть так. Чимин принял большую дозу. Такую большую, что близится к передозировке. Но от такого умереть ни страшно, ни больно. А наоборот, очень хорошо, тепло, спокойно.

Ещё бы умирать в его объятиях.

      Медсестра, отчего-то не могла накричать на черноволосого, потому что видела парня таким впервые, отчего просто что-то бубнила себе под нос, а Пак и не слушал, глядя на Мина, сидящего за спиной медсестры, который так по-детски передразнивал её повадки. Чимин сдерживал, рвущийся наружу смех. И ловил себя на мысли, что ему так легко… так спокойно и тепло. Что ему хочется смеяться, что он правда не чувствует боли, напряжения и страха. Это, чёрт возьми, лучшее, после любви к Юнги, что Пак Чимин чувствовал когда-либо в своей жалкой жизни. Но эта любовь машинально делает юношу нужным в этом мире, не бесполезным ископаемым. А человеком, исполняющим свою роль отменно. Лучше, чем кто-либо мог бы это сделать. И Юнги и правда никто и никогда не любил так. Потому что это сложно. А у Чимина это всё, что есть. Так что он хватается за это, как за деревяшку в открытом море, где бушует шторм.       Плот телепает из стороны в сторону, но как только Пак взбирается в него, дышит тяжело, переворачивается на спину, глядя в бескрайнее небо… шторм начинает бушевать с новой силой, но… на плоту так спокойно, так тихо… так хорошо и уверенно: он точно не утонет, потому что есть кому ловить его. Как золотую рыбку.       Но… вот беда, в море так много рыбы такого цвета развелось, так много фальшивок, что обещают исполнить три заветных желания, каждое из которых соответствует одному своему слову и, собрав картинку, должно получиться именно то, необходимое для слуха, то, звучащее красивее всего на свете, что нужно… но… всегда слышится что-то совсем не то. И Юнги устал протыкать рыбкам рот крючком, устал выбрасывать их в море обратно. Устал жалеть их и держать подольше, ожидая, когда же они заживут… держал так в руках, забывая, что без воды они не живут. И многие умирали на его руках. Но никто из них не был той самой золотой рыбкой, так что… цвет ни о чем не говорит, а он ведь и не понимал. Он искал, он цеплялся за каждую другую.       Хоть чешуйки и переливались на солнце прекрасным огненным оттенком… совсем не в этом суть была.       И вот, уставший рыбак, отчаявшийся, уже был готов возвращаться к своему разбитому корыту, как на крючок попалась обычная зеленушка. Юнги тяжело вздохнул и обхватил её пальцами, чтоб снять с крючка, швырнуть в море, но рыбка так сильно сжала ртом этот холодный жестокий метал, истекая кровью… она погибала, но… не отпускала. Отчаянно.       Не обещая исполнить желаний, она исполнила первое, словно точно знала что нужно парню, отчего ветер принёс откуда-то нежное: «Я». Отчего Юнги вздрагивает и отстраняет руки от рыбки на крючке, падает и ползёт от краёв и удочки подальше. Смотрит ошарашено, неужели, из всех прекрасных рыб, ему попалась именно эта. Почему?       А рыбка и сама уверена, что он испугается и убьёт её. Ведь она такая ужасная, такая бесполезная, не съедобная… И всё, что она может — какие-то там три жалких желания, всего три. Она уверенна, что все другие могут намного больше. И рыбка готова разомкнуть рот и упасть в холодную воду, где она умрёт. Нет, не без неё, а в ней. Она совсем неправильная.       Но, всё, что она хочет прежде — подарить этому прекрасному рыбаку всё, что имеет. Она всю жизнь ждала именно его. Вся такая ужасная, покоцанная, маленькая рыбёшка, такого противного цвета, с такими колючими чешуйками, ранящими нежную руку. Она хочет сделать за свою короткую жизнь что-то длинное.       Поэтому ветер приносит ещё одно слово: «Тебя». Отчего сердце Юнги пропускает колючий удар, он медленно поднимается на шатких ногах и подходит к краю лодки, где над пропастью зеленой пучины, на крючке висит эта маленькая жалкая рыбёшка, она даже не пытается сорваться, как все другие, она не извивается, не бьётся в судорогах о борт, а её жабры медленно расправляются. Ведь, она задыхалась всё это время, там, в воде, и только сейчас, обрела то, чем может дышать. Мимолётно.       И Юнги в голову бьёт что-то вроде осознания. Он сам не замечает, как у него остается всего одно желание, а у рыбки всего одно, принесённое ветром слово и… конец. Именно тот, пугающий всех конец, о котором никто ничего не знает.       Глаза парня распахиваются, в голове так много мыслей… чёрт, он сейчас может потерять её, навсегда! Но… нет, чёрт, почему он понял это так поздно!? Мин резко обрезает леску, хватает рыбку трепетно и бережно в руку и ныряет, вместе с ней в пучину, ведь… та сама не осознает, как погибает, отдавая всю себя ему. — Молчи! — кричит он под водой, чтоб она больше не смела исполнять его глупых желаний, он и без них проживёт, но изо рта вырываются, лишь пузыри. И… он начинает задыхаться, погружаясь медленно на дно, держа рыбку, которая всё ещё упрямо насажена на крючок, и наплевав на боль так счастлива, оказаться в этих руках. Но… она не имеет права, не смеет позволить ему коснуться дна. Волосы парня так красиво рассыпаются. И…       «Люблю», — слышит Юнги сквозь пелену… и рыбка расслабляет свои губки, которыми она сжимала поржавевшее железо, пронзившее её глотку насквозь…       Рыбка исчерпала себя, свои три слова, силы и все желания. Так что став ненужной, она больше не имела места в этом море, в любом другом, ни в океане, даже в озере или реке… даже в луже или аквариуме. Даже в унитазе, в который тебя смывают глупые дети. Нет. Она пошла против правил и последнее желание блондина, похожего на русала использовала сама, за него, загадав, чтоб тот выжил. Ведь он не может жить под водой. А она не могла позволить ему умереть из-за неё, такой несуразной зеленухи.       Только вот… она и была той «золотой» рыбкой. Ведь никто не обещал, что золотым будет цвет, а не душа...       А в автобусе всё такая же суматоха. И люди, как назойливые волны, бьют косыми взглядами по парням, что обязаны быть скалами, обязаны быть сильнее, чтобы отразить эти болючие удары воды, распадающиеся каплями морской пены.       Мин, быстро приземляется на освободившееся каким-то школьником место, в самом конце большого, но такого маленького автобуса, и резко помещая свои длинные, прекрасные пальцы на торс Пака, тянет черноволосого на себя, отчего тот, не в состоянии удержаться на всё ещё слабых ногах, падает к блондину на колени. — Ю-юнги… — выговаривает он, неловко бегая глазами по ногам, стоящих людей, — я постою. — Говорит он, и хочет подняться, хватается за спинку сидения, что перед ним, но Мин с ухмылкой обвивается руками вокруг его торса, прижимая Пака к себе, а потом резко раздвигает свои ноги, отчего Чимин падает на сидение между ног Юнги, пугаясь до тихого вскрика и до рук, замуровавших губы после. А блондин собою неимоверно горд, особенно сейчас, дыша в ушко юноши, когда так и хочет шептать в него какие-то смущающие пошлости. Да, прямо в автобусе, переполненном людьми, что ошарашено наблюдают за парнями, кто-то из них смущённо отводит глаза, а кто-то морщится от отвращения, стараясь отойти подальше.       Волосы у Пака очень пахнут.       А руки у Юнги очень тёплые.       Чимин почти никогда не ездил в транспорте, везде ходил пешком, потому что ему не нравилась эта атмосфера, когда все смотрят на тебя, как на какую-то зверюшку за железными прутьями вольера в зоопарке. Когда все оценивают, рассматривая каждую ранку на лице Пака, которые он пытался скрыть сильнее зарываясь носом в горло пайты, застёгнутой до конца. Горбясь всё сильнее, он словно снова оказывался в середине смыкающегося круга, готовых побить тебя камнями людей. За то… что ты какой-то странный. Не такой как все. И Паку казалось, что все они думают об этом. Поголовно, все думают, как его отец, все знают… Чёрт, от этого он всегда срывался с места, и, нервно зажимая красную кнопку «stop», тыкая в неё снова и снова, до тех пор, пока не выбегал из душного автобуса на свободу, задирая голову, глядя на небо и тяжело дыша, приоткрыв рот, думал о том, что… это очень сложно. Что он больше и дня не выживет. Но… потом, доходил до дома пешком, проходя мимо шумящего моря, юноша продолжал жить. Оставляя себя, на десерт этим свирепым волнам.       Но так кажется на первый взгляд, на самом деле они очень нежные.       Парни едут ещё долго, люди выходят и заходят новые, тоже бросающие на них кривые взгляды, но… такое вселенское спокойствие Мина успокаивает и самого Пака, отчего он даже позволяет себе лечь на живот парня, облокотиться спиной, положив голову на его плечо и повернуть голову к блондину, уткнувшись носом в эту линию челюсти. Чёрт… так защищённо и спокойно он себя ещё никогда не чувствовал, кто бы подумал, что именно в этом автобусе, под взгляды чужих глаз. Кто бы знал?       В конце концов, они и вовсе оказываются в автобусе одни, едут по дороге, а рядом скачет полоса голубого сегодня моря.

***

— Заходи, — приглашает Чимина блондин, восходит на крыльцо небольшого красивого домика, поднимаясь на пару ступенек, и открывает незапертую дверь, оборачиваясь на ошарашенного и испуганного Пака. — Ты чего? — разворачивается он полностью, что это с ним? Чего он так испугался? — Нет, не могу, — отрицательно кивает парень, делая шаги назад. — Твои родители… они будут против. — Не спрашивает, а утверждает парень, — да и… куда я такой… ужасный. — Отказывается юноша. А Мин в свою очередь оставляет позади расстояние между ними и хватает юношу за плечи, сильно сжимая, зная, что тому больно из-за того, что синяки у Чимина по всему телу, он сам видел. Да, но… ему всегда было сложно сдерживать какие бы то ни было эмоции, он всегда был открытой книгой. Хорошо это или плохо, он такой, какой есть. — Ещё раз… слышишь меня? — рычит он, глядя в блестящие от испуга глаза Пака, зрачки которых расширяются, так странно. — Ещё раз я услышу от тебя то, что ты называешь себя «ужасным» или что-то вроде того, то поверь мне, малыш, — хмыкает он, — я накажу тебя, — предупреждает блондин. Отчего черноволосый крупно вздрагивает. — Ч-что ты такое говоришь? — пытается сделать он ещё шаг назад, но Юнги дёргает его, отчего тот напротив делает шаг к нему. — Отшлёпаю и покусаю, — хмыкает Мин. И Чимин обескуражен тем, как много сейчас эмоций на лице парня. Злость, обида, немного раздражение и… что-то ещё... необъяснимое, наверное. Юноша заливается краской и отводит взгляд, глядя на спину парня и вдруг… — Ю-юнги… — зовёт он, потому что видит, как из открытой двери выкатывается пожилая женщина на инвалидной коляске, на её ногах лежит тёплый белый плед, седые волосы собраны в пучок, а передние прядки красиво выпадают, стекая на плечи серым молоком… Чимин думает о том, что она очень… красивая? И эти морщины, на лбу, на щеках, у губ и глаз совсем не портят её… правда, напротив, всё это как-то украшает даму. — Юнги, не обижай мальчишку, — улыбается она самой доброй улыбкой, которую Пак когда-либо видел. — Ааа? — удивляется блондин, слыша голос бабушки за спиной и быстро отстраняется от черноволосого, оборачивается, — бабуль? — удивляется он. — Ты чего в таком виде? — хмурит он брови и идёт к женщине быстрым шагом, целуя её в щеку и берётся за ручки инвалидной коляски, — простудишься же. — Опять курил, — вздыхает седовласая, переводя взгляд на стоявшего в ступоре Пака. В то время, как Юнги разворачивает её, чтоб закатить обратно в дом. — Ну же, солнце, заходи, — оборачивается она на Чимина. Который не может догнать… это она… ему? Он «солнце»? Чёрт… как всё это странно и похоже на сон. Никто никогда не относился к нему так нежно, а она видит его первый раз в жизни и… он не понимает, чем заслужил такого хорошего отношения. За этой приятной женщиной хочется следовать, так что он делает неуверенные шаги и поднимается по ступеням, входя в дом за Юнги и закрывая входную дверь.       В доме пахнет приятно: немного лекарствами, немного выпечкой и ещё этот запах… так Юнги пахнет. Только на нём есть такое, а тут… Тут этот запах просто везде, этот дом пропитан блондином. Отчего Чимин прикрывая глаза, делает глубокий вдох, наплевав на покалывание в боку, со стороны сломанных рёбер.       Чимин так удивлен и испуган, загнан в угол и боится получить удар настолько сильно, что забывает даже поздороваться, хотя он очень вежлив и почтителен обычно, но… Чувствуя этот запах, да и слыша тембр голоса женщины, на которую Юнги больно похож… всё это так успокаивает. — Это тот парень, про которого ты мне рассказывал? — поднимает седовласая голову на внука, улыбаясь, отчего становится ясно, почему в уголках глаз и у губ больше всего морщинок. — Да, — кивает юноша, не скрывая того, что прожужжал бабушке все уши, рассказывая о Паке, делясь с ней своими переживаниями, что грызли его с тех самых пор, как он познакомился с ним. Вечера улетали один за другим в рассказах Юнги о том, как Чимину сложно и больно, о том, что он совершенно не знает чем помочь, отчего чувствует себя никчёмно. А она всегда рассказывала какие-то истории из жизни, рассказывала, что до сих пор жалеет, что не попросила мужа остаться с ней, что ни разу не показала слабину.

«Быть сильным — отлично, милый, — говорила она внуку, — но иногда нужно, просто необходимо показывать слабость. Потому что люди редко могут понимать тебя без слов. Потому что твоя улыбка обманывает их».

      С бабушкой Юнги было легко, он мог быть с ней самим собой. Даже тот факт, что она безоговорочно приняла его сущность, часами улыбаясь смотрела на имя, появившееся на его запястье.       «Красивое», — проговаривала она. И от этих слов он, ещё тогда, когда не жил даже с ней, всегда успокаивался, думая о том, что… этот человек, предназначенный ему, определённо хороший, что… с ним ему повезёт. И что всё изменится, когда они встретятся. Бабушка всегда была музой Юнги. И всегда ей будет. Он очень её ценил, хотя иногда вел себя, как подонок. Со всеми, в общем-то.       Был период в его жизни, когда он забил на всех, отталкивал каждого, кто приближался ближе, чем дозволенно, ругался матом, даже на мать и отца, убегал из дома, проводя ночи напролёт в клубах, заглушая боль алкоголем и сигаретами. Заглушая чувства, трахаясь с другими, думал, что это отличная идея, но от соприкосновения с чужим телом со временем становилось противно.       Это было как раз после предательства брата, с которым справиться Юнги тогда был не в силах. И тот, кто помог ему пережить всё это была бабушка, которая звонила ему каждый вечер, говорила такие мудрые слова этим своим успокаивающем тоном, что он просто не мог сбросить трубку, хотя только и делал что кричал всякий бред, по типу: «Да заткнись! Что ты вообще знаешь, старая дура!? Что ты можешь, блять, знать?» Отчего сейчас он чувствует себя очень виновато, отвратно. Хоть и проводил дни в попытках загладить вину любыми способами, внезапными цветами или просто проводя время с ней у камина, хвалил её стряпню так, словно это самая роскошная еда во всём мире… хотя, для него это так и есть. Это самое вкусное, потому что приготовлено её этими своими худенькими руками, с выпирающими венками и морщинками.       Юнги никогда не забудет, как сидел со слезами на глазах в ванной с давно остывшей водой и держал у запястья с «чёрным пятнышком» острое лезвие. Тогда раздался звонок и… он ответил, сам не зная зачем и почему. Как так вышло, что у его уха оказался телефон, лежащий на стуле, что стоял с его вещами рядышком? Просто, видимо, цеплялся за всё, что видит, хотя и думал, что точно хочет умереть. Что так будет проще и лучше, но подсознательно в каждом из нас бьётся тяга к жизни. Да и… он всегда отвечал на звонки бабушки, мог пропускать звонки матери, отца, кого угодно, но единственная причина, по которой он никогда не выключал телефон — бабушка.       Она тогда сказала: «Милый, я так скучаю, когда ты приедешь ко мне?» После чего он разрыдался, громко всхлипывая и захлёбываясь чёртовыми слезами. А она словно всё поняла, начала говорить что-то ещё, что смешалось в голове молодого и глупого Юнги в один большой ком: «самого важного на всём белом свете».       «Ба, — плакал он, — бабуль… — всхлипы с точностью доносились на другой конец провода, отчего сердце женщины, больно ёкало каждый раз, но она пыталась оставаться сильной и убедительной. — Я приеду… я приеду и останусь с тобой навсегда». — Обещал он. И вот, с тех пор он здесь. Человек, который всегда нёс в его жизнь только свет и чистоту… благодаря ей он научился жить заново и очень изменился. «Я не читала его писем, потому что боялась, что в одном из них, он скажет, что больше не любит меня, — горько усмехалась седовласая, глядя расфокусированным взглядом впереди себя, не желая видеть ничего, — он тогда уходил, потому что я прогнала его, — рассказывала она, глядя на огонь в камине, как завороженная, но вместо язычков огонька видела его… и себя, танцующую. Черт, это было прекрасно… Лучшее, что она переживала в жизни. — Мы танцорами были… Самой лучшей парой по бальным танцам наших времён, но потом я узнала о том, что мои ноги отнимаются… врачи предупреждали, что мне нельзя танцевать, что если продолжу, то вовсе перестану ходить, но… Я пыталась насладиться этим до самого конца, чтоб до конца жизни хватило. Танцевала до потемнения в глазах с ним, тогда мы добились небывалых высот, я как раз попала в больницу из-за того, что упала во время танца. Ему я сказала, что просто ногу подвернула и он, как умел, улыбнулся этой своей улыбкой, от которой у меня всегда мурашки бежали по всему телу, — при упоминании мурашек, бабушка всегда потирала ладонями плечи, словно они бежали по ней, как тогда, — нежно щёлкнул меня по носу и сказал: «Нас ждут ещё более пышные высоты, весь мир будет под твоими ногами», он никогда не присваивал чести себе, говорил, что всё это моя заслуга, но… — седовласая иногда на пару минут затихала, словно проживая всё это заново, а Юнги понимая это, терпеливо ждал продолжения, не нарушая её покоя, если это можно так назвать. — И вот, под моими ногами, только железная подставочка от инвалидного кресла… — продолжала она рассказывать через некоторое время, — я смотрела на его выступления по телевизору, картинка не могла передать всего того, но я закрывала глаза, представляя что рядом, я всегда была рядом с ним, всегда. Его новая партнёрша была хороша и да, я очень ревновала, но понимала, что всё это моих рук дело. Я ведь прогнала его сама, сказала много всяких гадостей, что он никогда не был мне нужен с его глупыми танцами, что пора вырасти, пора повзрослеть. Сказала, что не могу быть с таким халатным, не думающим о будущем человеком. И он молча ушел. Мы никогда больше не виделись, но иногда он присылал мне письма… которые, как я уже сказала, никогда не читала, боялась… до дрожи боялась, но… Одно из них, самое последнее, как оказалось, последнее, меня почему-то зацепило: на выцветшем кусочке бумаги… торопливый почерк, свёрнутое в треугольничек, я бегала по нему глазами, просто просматривала, но не читала, а потом что-то дёрнуло меня и я прочла сначала те письма… отчего стало невероятно больно. Он писал там о том, что любит меня, о том, что так и не повзрослел, но всем своим живым и бьющимся, горячим сердцем любит меня. Что танцы без меня не то, что ему нужно, что всё без меня не то… А последнее письмо… почерк которого я разобрала с трудом… — на этом моменте была самая долгая пауза, бабушка закрывала глаза, поднимала голову и говорила на память. — Он писал: «Моя милая, любимая, дорогая, прекрасная, добрая, красивая, талантливая и немножечко жестокая Юри, я пишу тебе своё последнее письмо, я пишу тебе, чтобы сказать, как любил тебя, и обещаю, до сих пор, до самого последнего моего дня, до сих пор люблю. Тебя одну. И больше ни было в моей жизни ни одной женщины. Ты в моей памяти всё та же… позволь мне я забуду всё то, что ты сказала мне тогда, хоть и прошло много лет, а мы не вместе… я, наконец, с радостью сообщаю тебе, любимая Юри, что это мой последний день жизни без тебя, возможно ли то, что мы встретимся когда-то и ты не разлюбишь меня? Прости за всё. Хоть ты и отказалась от всего мира у ног, знай, что я всегда был там, навещай меня иногда, но не плачь». — Наизусть пересказывала она. — Это был 1967 год… ему было 24, — добавляла она, — он так и не узнал истинной причины, отчего я отогнала его от себя, так и не узнал, что любила до конца. Это был теракт в Северной Корее, куда они с командой танцовщиков были официально приглашены для выступления, но их закрыли в здании театра и держали там много дней, без еды, воды, а после и вовсе пустили ядовитый газ. Он умер, думая, что не любим». — А потом она катила свои большие колёса инвалидного кресла дрожащими руками к кухни, пила таблетки от разболевшегося сердца и готовила ужин. А Юнги ещё долго сидел на месте, глядя в огонь, и не понимал, как она живёт до сих пор.       И вот сейчас Чимин сидит за столом, под пристальным взглядом женщины, пьёт чай, обжигая губы, что становятся моментально красными. — Повязка у тебя съехала, иди сюда, малыш, — зовёт она так нежно, — поправлю, — улыбается седовласая, а Чимин замирает с кусочком пирога у губ. — Что, простите? — переспрашивает он своим тихим, дрожащим голосом. — Иди сюда, — повторяет она, кивая, а Чимин медленно поднимается и склоняется перед пожилой женщиной, становясь на колени, чтоб ей было удобно. Она аккуратно разматывает и перевязывает его голову красиво, так заботливо, так трепетно, нежно... а он просто не верит, что с ним происходит что-то такое. Потом он вздрагивает от того что женщина берет в руки его лицо, думает, что его ударят... чёрт, и женщина заглядывает в глаза, в которых так много боли, недоверия, так много… — Ты просто помни, что… всё можно изменить, просто бояться не стоит, падать и ударяться лучше, чем сидеть в четырёх стенах, — говорит она ему, словно знает о чём он думает. Взгляд у неё такой пронзительный, такой… тёплый, что Чимин готов заплакать. Он кланяется ей в ноги, отчего та теряется и бросает взволнованный взгляд на Юнги, что тоже смотрел на это с.. трепетом, он очень надеялся, что они станут ближе после этого визита, что… бабушка сможет помочь ему. Помочь Паку. — Спасибо, — говорит он, не разгибаясь. Потому что.. он очень благодарен ей за то, что здесь, в этом доме, он почувствовал себя счастливо, впервые за долгое время. И впервые за всю свою жизнь он ощутил семейную теплоту. И её внук... он очень за него благодарен... всё это просто выплескивается из него сейчас.       Пак слишком нежен для этого мира. Благодарит за проявление доброты, за то, что вообще-то считается нормальным. Просто у него не так.

Шум прибоя здесь слышится так сильно, словно они плывут в корабле.

А волны его обнимают, обхватывая своими «руками».

Поглощая, чтоб никакие другие бури не отняли его.

Потому что если ты не ценишь то, что у тебя есть, это перестаёт быть твоим.

Потому что если ты не говоришь о любви сейчас, то ты не говоришь о ней никогда.

Потому что завтра нет.

И нет человека, что был.

— Знаешь… ударь меня, если это тебе поможет, но я, чёрт возьми, люблю тебя, — говорит Юнги, когда Чимин надевает обувь, разрушая кромешную тишину. Уже поздно, Чимину стоило бы возвращаться в больницу… но Юнги не хочет отпускать того. Боится что его конченный отец слетит с катушек и просто убьёт Пака, хотя… это Мин выкрал его из больницы. Юноша не хочет, чтобы черноволосый страдал из-за него.       Чимин затягивает шнурки на конверсах и… резко выпрямляется, глядя на блондина. Что… что, чёрт возьми, он сказал? — Что? — выдыхает он. — Это шутка? — хмыкает он грустно, — прошу, не нужно так шу… — шутить, хочет он сказать, но резко, оказывается приплюснут к входной двери этими сводящими с ума руками, которые перемещаются на деревянную поверхность двери, находя себе место с разных сторон от головы Пака, чьё дыхание ускоряется и становится тяжелым. — Шутка? — хмыкает Юнги. — Что, блять, мне ещё сделать, чтоб ты поверил мне, наконец? Сегодня я открылся тебе с этой стороны, которую не видел никто, показал свой клад. Шутка? — вскрикивает он. А потом смотрит на него некоторое время… бегая глазами по этим губам, по этим чёрт возьми губам… нет, терпеть более нет сил. — Оттолкни если я тебе не нужен, — хмыкает он, ожидая каких-то действий, но.. чёрт, не нужен? Да он единственный смысл, единственная причина, почему Пак жив. Как он может оттолкнуть, как может сказать, что ему не нужен Мин Юнги. Не просто имя, а самый настоящий. Чёрт… просто не в этом дело… отец, он… он сумасшедший, если узнает об этом, то… Пак не может позволить блондину страдать из-за себя. Но это не честно, Пак, грёбанный Чимин! Юнги взрослый, он сам может выбирать, что ему делать! Ясно! Сам! Так что хватит выбирать за других. Бабушку Юри это ни к чему хорошему не привело… и Юнги пообещал, пообещал ей, что всегда, до самого конца, будет бороться за свою любовь. — Вот и славно, — хмыкает блондин, в одно мгновение срывает с шеи Пака пластырь, освобождая наружу своё имя. Обвивается руками вокруг его шеи и впивается в эти обожженные не раз губы, в эти вишни… совсем не кисло. Сладко.       И чёрт… Чимин просто тает.       Или всё таки тонет?       Можно умереть? Чтоб всегда остаться в этом моменте.

Первый поцелуй… Под шум прибоя

Шум прибоя, я был к тебе ближе, чем думал, простишь ли? Простишь ли мне то, что кричал, я тебя заглушив? А я к нему лишь хочу, ты позволишь?... На смятой постели, Я помню, лежали тогда с ним, быть вместе решив.