Шум прибоя

Да, мне тоже, чёрт возьми, больно. Но я хочу выиграть эту боль! Melanie Martinez – Pacify Her V.A.L.E.R.Y. – Ты-свой Художник. Freddie – Pioneer The Weeknd – In The Night Our Last Night – Sunrise Hidden Citizens – Silent Running

***

      Валяться на кровати Юнги так невероятно. Так странно, чёрт… очень странно. И этот его впитывающийся в волосы Пака запах: сигареты, которые тот курит, распахивая окно настежь, с периодичностью в сорок или тридцать минут. Но… сейчас реже, от того, что не хочет выпускать из своих объятий Чимина, да и сам Пак не хочет быть отпущенным. Так что хватается за его руки, как за спасение, когда тот хочет встать, чтобы выкурить сразу две. — Почему ты куришь? — спрашивает черноволосый тихонько. — Это ведь убивает тебя… — ещё тише добавляет он. И от этого становится плохо… Что-то внутри сжимается, что-то тяжелое падает ему на сердце и давит. Обещает: «я раздавлю». Но пугает то, что он действительно боится, что это и правда убьёт его. Тот, кто никогда не боялся потерять всё то, что имеет в раз. Теперь боится этого более всего. Потому что раньше у него не было Юнги. А сейчас есть. Есть?       А Юнги сам, если честно, знать не знает, как так вышло, что он с одной в месяц перешел до целой пачки в день. Начал он курить только из-за того, что его брату нравились брутальные парни, нравился запах сигарет на руках, губах, одежде и во время поцелуя. Кашляя от табака, что тревожил нутро, блондин жадно и неугомонно делал затяжки. Как какой-то больной, словно это его спасение, хотя ничего подобного… убийство. Руки дрожали от холода. Он не умел делать этого, прятался по углам, чтоб не смеялись с того, как он держит сигарету и неумело обхватывает её губами. « — Такой старательный, — говорит высокий парень, стоящий у стеночки, оперевшись о нее плечом. — Ты делаешь неправильно, — хмыкает он, и отталкиваясь медленно идёт к Юнги. Который не понимал, какими, мать вашу, способами этот человек всегда оказывался рядом, словно… как в фильмах, когда главные герои всегда встречаются. Но… в фильме это понятно: если они не увидятся, не будет фильма, но что насчет их жизней? — Х-хён? — вздрагивает Мин, глядя на парня, ошарашено. — Что ты здесь делаешь? — но тот ничего не отвечает, выхватывая их рук младшего медленно истлевающую сигарету, беря её так красиво, зажимая между пальцами, на которых набиты татуировки. На указательном — сердце, маленькое и аккуратное, залитое чёрной краской, посвященное кому-то… из всей массы его партнёров. Чёрт, а был ли хоть один, которого он по правде любил? Это действительно то, что не давало покоя блондину, он думал об этом так часто, что это сводило с ума. И вот… ещё тогда Юнги пообещал себе, что на теле брата обязательно появится тату для него. И что… его он будет любить неуклонно. — Смотри, — выговаривает старший, глядя в глаза младшего брата пронзительно, а потом медленно подносит сигарету к губам, обхватывая её, делает глубокий вдох, — пропускай дым в каждую клеточку тела, — выговаривает он, выдыхая много дыма, прикрыв глаза и задрав голову. — Пока не почувствуешь, что он вот здесь, — хмыкает юноша, поднося сигарету к губам брата и указывая второй рукой ему на солнечное сплетение, кладя на него руку и ведет немного ниже, словно показывая верный маршрут для убийственного дыма».       Да, Юнги не знает, зачем продолжает делать это. Но он всегда был зависимым от чего-либо человеком, которому сложно бросить то к чему он привязан. По такому принципу он столько лет не отпускал предавшего, вывернувшего на изнанку брата. Чёрт, а ведь знать, что этот человек ужасен. Что с ним больше ничего не получится, что… больше ничего нет. Знать всё это и при этом всё равно искать оправдание, искать поводы для встреч, а при встречах говорить: «отвали». « — А чего ты хотел, малыш? — срывается Мин старший. — Чтоб я был верен тебе до гроба? Чтоб всегда был рядом? Ты ведь знал меня, знал, что я непостоянен. Но… тебя я правда люблю. Ты нужен мне! Но ты не весь мой мир, понимаешь? — пытался он тогда обхватить лицо блондина руками, чтобы заглянуть в его блестящие глаза и… поцеловать. Потому что всегда, когда тот злился — это работало. Поцелуи и нежные слова, обещания, которым никогда не было суждено исполниться.       Юнги не понимал, зачем брат продолжал держать его, продолжал пытаться с ним играть, когда всё кончено. Все карты раскрыты, Юнги поймал старшего на горячем, но тот всё равно не собирался признаваться.       Но чёрт, что непонятного?       Ни в чём нет смысла, если он не весь его мир.       Потому что брат был всем… Всем чёртовым миром для Мин Юнги. Так глупо и по-детски? Возможно. Но юноша привык: если тебе не нравится мир, в котором ты живёшь — создай свой. А здесь и создавать ничего не пришлось, всё готово, казалось, идеальнее исполнения и быть не может. Мину достался самый вкусный кусок? С большим количеством крема, с вишенкой. Но когда Юнги радостно принялся есть его… разочарование с самого первого кусочка было заглушено силой, нельзя говорить, что не вкусно, поэтому он отправлял в рот кусочек за кусочком, оставляя вишенку на торте напоследок: самое вкусное ведь на потом. Но… вишенка, как бы привлекательно не выглядела, оказалась подделкой… слишком приторная и резиновая.       Не вкусно… настолько, что и доесть не в силах». — Не знаю, привычка, — пожимает он плечами, садясь на подоконник, глядя на бушующее море, сегодня ветренно, холод сразу окутывает его босые ноги и торс. А Пак начинает дрожать, прогоняя с тела мурашки.       Чимин смотрит на это произведение искусства. Смотрит на написанный никем шедевр и его охватывает грусть от того, что такая картина пропала, грусть, что он не умеет рисовать. Мин сидит на подоконнике, пытаясь поджечь сигарету между губ. Но сильный ветер постоянно тушит огонёк зажигалки. Прикрывая руками, отчаянно пытаясь спасти его от предначертанной смерти, он наклоняется ниже и ниже, горбит спину сильней, принимая удары на себя. Не боясь обжечься или простудиться.       Но когда получает то, что ему нужно, то сам тушит огонь, убирая палец с колёсика зажигалки, кладя её за спину, в угол подоконника. Делая торопливую затяжку и задерживая дым во рту на пару мгновений, выдыхает через нос. — Иди ко мне, — просит блондин, поворачивая голову к Паку, что лежит на его кровати, укутавшись в тонкую белую простынь. И смотрится это так правильно, так мило и трогательно, так по-домашнему.       Чимин словно ждал этого, ведь на подоконнике есть место ещё для одного. Юнги держит руку за окном, чтоб пепел не падал в комнату, хотя ветер всё равно упрямо задувает его туда, путая в белоснежных волосах Мина.       Черноволосый оставляет простыню на кровати и идёт к нему, на нём надета рубашка Юнги… это так чертовски мило, так… с ума сводит. Рубашка, трусы и больше ничего. Чёрт… так странно, нет той неловкости, нет страха или переживаний. Да, отчасти смущение, от непривычки, но… он чувствует себя хорошо.       Подходя к подоконнику, черноволосый хочет сесть напротив парня, но тот слегка раздвигает ноги, свешивая одну с подоконника, и кивает Паку на место между своих ног. Ему чертовски нравится сидеть именно так. А Чимину тоже нравится, в его руках тепло, в его руках лучше всего, так спокойно, защищено… Так что он садится, устраиваясь поудобнее, облокачиваясь на грудь Мина, на которой соски от холода затвердели, превратившись в красные косточки от вишни, а сам Юнги в свою очередь облокачивается о холодную стену тёплой, обнаженной спиной.       Затяжка, тишина, но совсем не неловкая. Что может быть лучше сигарет и Чимина, которого блондин жадно обхватил одной рукой, прижав к себе крепко, не ослабляя хватки.       А Чимин совсем не боялся провонять табаком, совсем не боялся, что его такие восприимчивые, как и сам он к запахам волосы впитают этот аромат. Ему было плевать на то, что скажет и подумает отец, чёрт… в голове туман. Приятный, не рассеивающийся. Так хорошо и мягко обволакивающий всё тело. — Хочешь попробовать? — предлагает Юноша, беря пачку, чтобы взять следующую сигарету, ведь маленький окурочек от этой, что начал уже обжигать пальцы и горчить был выброшен в окно, под которым ещё много таких же. В этот раз удается поджечь её быстрее, потому что даже ветер на миг замолкает, чтобы услышать ответ.       Мин портит такого святого и чистого Чимина. Осознавая это, он улыбается, потому что… он показывает парню жизнь… Это только начало, он уведёт его, как можно дальше от этого места и покажет жизнь во всей её красе. Обязательно.       Чимин облизывает пересыхающие от ветра, терзающего его рубашку и волосы, губы, специально обветривая их, чтобы потом Юнги лечил их… он же знает как? Какие-то бальзамы.. на природной основе, которые нужно размазывать языком… Да, точно.       Приоткрывая губы и принимая влажный от губ Мина фильтр юноша делает вдох, а потом сильно закашливается. Это выглядит проще, чем является на самом деле. Юнги же смеется, вспоминая свой первый раз. Он кашлял точно так же, горло тогда ещё так больно драло. — Не смейся с меня, — бурчит Пак, выгибая бровки. А Юнги разворачивает его лицо к себе рукой в которой сигарета, потом стряхивает пепел за окно и делает затяжку, медленно выдыхая дым, в приоткрытый ротик Пака, невесомо касаясь его губ своими.       Чёрт… Пак Чимин, что ты делаешь? Беги от всего этого, так учил отец! Это всё неправильно. Тебе нельзя! Кури лучше по миллиону пачек сигарет в день, но не люби Мин Юнги, не смей, это грязно! Грязно!       «Тогда я окунусь в эту грязь с головой, чтобы быть с нею одним целым!» — обещает Чимин, приоткрывая рот шире, наслаждаясь близостью с блондином. Он обещает себе, что будет брать от жизни всё, жить каждый день так, словно он последний. Так говорил Ким Тэхён… так делает Мин Юнги. И у тебя получится. Чимин.       Вдыхая этот дым под шум прибоя, куря не сигареты, а Юнги… Чимин так неожиданно для себя обнаруживает самую мощную зависимость, до ломающихся костей. Не от сигарет. Нет… от Мин Юнги. Ведь он курит его. Жадно.

***

      Они расстаются долго, время уже под девять часов вечера, а они провели весь день вместе… чёрт, что может быть лучше? Вместе наблюдая за закатом, они обещали, что точно так же когда-то вместе встретят рассвет. Слушая шум моря, они обещали, что навсегда запомнят этот день. День, когда для них всё началось, хотя, началось всё ещё давно.       Чимин также целует руки Чхве Юри, благодаря её за то, что он смог побыть у них и так хорошо отдохнуть, на что та улыбается и говорит, что он может приходить когда угодно. — Это то место, где вам не нужно прятаться и притворяться, — обещает она. И чёрт, как тепло от этих слов. Он чувствует неизмеримую силу в себе, что льётся по венам, что плещется, как эти волны. Юноша может всё.       Выходят из дома парни тоже вместе, Юнги берёт холодную руку Пака и засовывает её вместе со своей в карман своего пуховика. — Я дарю тебе этот свитер, — говорит Мин, стоя у ворот больницы, поправляя горлышко белого, огромного свитера, которое закрывает его подбородок и касается красных губ, — носи его чаще, особенно когда я на работе, так я всегда с тобой. — Кивает блондин, делая шаг к Чимину, приближаясь непозволительно близко, а потом, прикрыв глаза, целует парня в носик, покрасневший от холода. Так невесомо, так чувственно и до дрожи нежно, что Пак, сам не понимая отчего, цепляется руками за юношу, обвивая их вокруг его торса… Плевать, что они на улице, стоят на самом видном месте, под фонарём, над их головами виднеется летающая пыль. Звёздная пыль, с самого небосвода, с самого непостижимого Космоса. И она смотрит на них, таких Земных, наблюдая за их движениями, хаотично спадая вниз, чтоб пожертвовать своим маленьким космосом, в ней сокрытом, ради этих двоих. Чтоб они смогли постоять так подольше. Замедляя ход времени, заглушая звуки… чтобы было слышно биение их сердец и даже кровь, циркулирующую по венам. — Я приду, как только закончу. — Обещает Юнги, делая шаг назад, скорее, чтобы снова не оказаться в плену этого парня, ведь так и хочется снова спрятать его в своих руках от всего мира. Он так и тянет, Чимин — магнит, смертельно опасно потратить в нём всю свою жизнь, но… это не плохо, было бы идеально сделать именно так. В каждом пункте своего планера написать: «утонуть в нём», ведь Юнги обещал себе, что умрет в море, из-за того, что утонет в нём или просто на его берегу. Это, даже можно сказать некий фетиш, так вот… это становится всё более реальным желанием. Волны Пак Чимина уже затягивают блондина за собою в море раз за разом. И Мин даже держаться не будет, полностью расслабляясь и борясь с желанием плыть навстречу волне, позволяя ей разбиваться о свою голову… Хочется… Потому что Пак смотрит так грустно, выгнув бровки и закусив губу. — Всё будет хорошо, — улыбается Мин, — иди, иначе я опоздаю на работу, — хмыкает парень, — я буду стоять здесь, пока ты не зайдёшь. — Выговаривает Мин, может и ведя себя слишком слащаво, но… чёрт, из него прёт вся та нежность, которую в нём никто и никогда не принимал. Невысказанная. Горячая и так до дрожи необходимая черноволосому.       И вот, наконец, оторвав от Мина глаза, он вошел в здание больницы, в нос сразу ударило тепло и запах лекарств, на губах довольная улыбка, от которой недавно затянувшиеся ранки на губах лопаются, выпуская наружу бусинки крови. Но идя по длинным коридорам и не думая ни о чем, кроме Мина... Чимину совершенно плевать на подбежавших к нему медсестрёр, что сразу начали копошиться вокруг него и проверять бинты, проверять его швы и повязки так взволнованно, ведь это они упустили парня. Который ещё не подозревает, что же устроил здесь его отец. Как он рвал и метал, кричал, как сжимал кулаки, чтоб не сорваться на ком-то, сберегая силы для виновника всего этого.       Чимин улыбается самой счастливой улыбкой, глаза блестят, он встречается со взглядом грустной медсестры, которая поучила больше всего, ведь это её пациент. — Простите, — улыбается он, — простите, — кланяется он. Но она грустит не из-за того, что он сбежал, она получила выговор, как от начальства, так и от Пака старшего, нет… Ей очень грустно от того, что там, у палаты сидит его отец, такой злой, такой… Чёрт, но она не может сказать об этом Чимину, хотя очень хочется встать на цыпочки и шепнуть на его ушко: «Прошу, уходи». Она всё, кажется, поняла. Поняла Пак Чимина, его боль и страдания и его улыбку сейчас, ведь черты лица его отца такие грубы, жестокие, а Чимин слишком нежен этого мира.       Но порой самые красивые, и нежные цветы являются самыми сильными, как бы хрупко не выглядели.       Потому что это жизнь.       Нужно отращивать шипы на стеблях, чтоб кто угодно не смог тебя сломить.       По коридору эхом отдаётся звук удара, а лицо Пака, на котором было счастье, откидывается в сторону так сильно, что шея чуть ли не хрустит, щека сразу же краснеет от удара, а медсестра ахает, закрывая рот обеими руками. — М-мистер, — вступает она… — нельзя, — пытается объяснить она, что у пациента Чимина и так… много ран. Но тот и слушать не хочет, ведь увидев такого радостного сына, на котором надет этот грёбаный свитер, такой женский, как кажется Паку старшему из-за того, что он исполнен в крупной вязке.       Это впервые, когда Пак Сумин ударил сына на публике: всегда, как бы тот не был зол, он оставался сдержанным. Ведь его статус и то, что о нём потом будут думать люди. Это то, что всегда было для него важнее, чем сын. Но сейчас он так зол, так без ума зол, от того, что ему сказали. Сказали, что его сын сбежал с каким-то парнем, теперь все знают... Чёрт, все теперь знают, что его сын ёбаный пидор! Даже если это не так. В глазах Сумина иначе быть не может. — Никогда! — кричит он своим самым громким и самым громовым голосом, который пробегает по слабо освещённым коридорам, — ты больше никогда не выйдешь из дому, понятно?! — оставляя позади расстояние между ними, он хватает парня за грудки, глядя в его глаза, пытаясь там что-то найти, наверное… страх. Да, Пак Сумину нравилось видеть в глазах сына страх, ведь пока есть страх — есть уверенность в том, что сын и рыпнуться не сможет. Отчего выходило так, что Сумин даже не держал, черноволосый сам сковывал себя. — Я забираю его, — пренебрежительно выплёвывает мужчина, обращаясь к медсестре. — Нет.       Слово эхом отбивается от стен, как мяч и попадает Сумину прямо в лицо, разбивая нос в мясо, и… что, что, черт возьми? Ему послышалось? — Что ты сказал? — щурится Пак старший, приближаясь к сыну ближе, ему определённо послышалось. — Я сказал нет, — хмыкает черноволосый, отталкивая отца, отчего тот ошарашено отшатывается. Это первый раз…. Когда сын сказал ему «нет», когда оттолкнул. Отчего Пак Сумин даже замирает на миг, выпадая, теряется в пространстве… блять. — Что сука? Выебали в жопу и смелым стал? — хмыкает мужчина, хрустя пальцами. — Твой принц на белом коне не поможет тебе, — обещает Пак. А медсестра делает шаг назад… чёрт… ей так страшно, она срывается с места и бежит за врачами, чтоб они что-то делали, чтобы они разняли их. — Хватит, отец, я устал терпеть это! — выкрикивает Чимин, рыкая это так злостно, как это делает Юнги. Черноволосый, честно сказать, сам такого от себя не ожидал, но чёрт, он правда устал. Он хочет бороться, бороться не ради себя, а ради Мина, теперь он в ответе за блондина и за его счастье, а как он может дарить кому-то счастье, если сам несчастен? Так что, изменять жизнь нужно с самого начала. Пусть будет больно, пусть, он теперь не станет молчать.       Господи, только бы этот настрой продержался больше двух ударов отца, больше пары фраз с угрозами. — Сука, — делает мужчина рывок и хочет ударить эту наглую рожу. Но Пак просто делает шаг в сторону, отчего Сумин пролетает мимо, падая на пол от напора. Взбесившись от того сильнее. Чёрт, у юноши ускоряется сердцебиение, он понимает, что с этим человеком ему ещё жить, но… также понимает, что теперь есть куда бежать. Есть… чёрт, от этого на лице прорисовывается улыбка, видя которую Пак старший подрывается на ноги и хватает черноволосого за шею, уваливая на пол и начинает душить со всей силы… Под руками сминается мягкая ткань горлышка белого свитера. Чимин хватает руки отца, пытаясь их отстранить, но… он всё ещё слаб, перед глазами всё размывается и он открывает рот, пытаясь схватить хоть глоток воздуха. — Я задушу тебя, как шавку! Лучше убить тебя, лучше сделать это, чем ты будешь творить хуйню, — шипит мужчина. — Я никогда не позволю тебе быть с тем пидорасом. — Это последнее, что слышит Пак, перед тем, как провалиться в пустоту. Но падение такое лёгкое, такое… словно он летит, а не падает. Потому что это один из тех раз, когда он смог, смог перечить отцу, он только учится это делать. И если, кажется, что он проиграл, это только, кажется. Он выиграл. Он сильнее.

Люди любящие всегда сильнее тех, кто ненавидит.

***

      Открывая глаза, Пак всё ещё видит темноту, о том, что он жив, напоминает лишь дикая головная боль. Где он? Где Юнги? Два первых вопроса, всплывших в голове. И только потом черноволосый чувствует, что руки ужасно затекли, и он не может ими пошевелить. Да и всё тело так больно и неприятно ломит.       Посиневшие кисти рук, связанные над головой больно покалывает иголочками, а сам он лежит на полу своей комнаты. Темно… темно, холодно, одиноко.       Он почему-то сейчас думает о том, что очень хочется, чтоб Юнги пришел и спас его, потому что долго противостоять отцу из-за остатка нежных чувств к нему, тянущихся из далёкого детства, юноша не может. А Юнги смог бы… ведь только выглядит слабым, на самом деле всё не так, Мин очень силён, ведь именно он смог вытащить Чимина из затяжной депрессии одним своим видом, одним именем, одним днём.       Пак поднимается, ноги гудят, идти сложно, отчего он опирается об стеночку, ждёт некоторое время… чёрт, вся та реабилитация, что он прошел в больнице насмарку. Потому что он чувствует на теле новые синяки и раны или начавшие заживать старые. А голова так сильно кружится… Айщ, в горле пересохло и хочется ему далеко не воды, он вообще не пьёт, да, но... сейчас бы осушил бутылку пива… хоть и пиво никогда не любил, потому что оно горькое и противное. Чимин никогда не понимал в чём его прикол и почему оно так нравится его отцу. Сам он больше предпочитал вино или мартини, хотя и пил это всего пару раз в жизни, когда сбегал куда-то с Тэхёном, который крал из домашней коллекции выдержанное вино. Они покупали шоколад и сидели у моря, слушая его шум, и пили из горла одной бутылки.       Черноволосый на ощупь отыскивает в комнате выключатель, поднимает связанные впереди себя руки, так туго, чёрт, этим грёбаным отцовским ремнём. Свет слепит, ведь он долго был в отключке.       Но он не сломлен, как обычно это бывало после побоев. Нет, в нём что-то играет и живёт. Возможно, это что-то Мин Юнги, а возможно… проснувшаяся гордость и чувство собственного достоинства? Желание быть для Мина самым лучшим, самым красивым… самым живым.       Он поднимает руки и хватается за край кожаного ремня зубами, вытаскивая его из-под другого края, и развязывает руки, пытаясь сжать ладони в кулаки, что получается у парня очень плохо. Странно, где отец? Почему он тут один, и руки так просто развязать. Он не сразу понимает, что это и сделано для того, чтоб он так просто развязал их. Подумал, что выбрался, а на самом деле, лишь сильнее загнал себя в угол.       Пак замечает, что его шее холодно, её больше не обволакивает тёплое и мягкое горлышко белоснежного свитера, который ему подарил сам Юнги. И он обещал хранить его, больше, чем самого себя, и никогда не снимать, чтоб… всегда чувствовать запах Мина, впитывающий в него. Что может быть лучше этого тепла? Которого, не было так долго, в котором так отчаянно нуждался всё время.       Юноша злится… ведь это было для него так дорого, так важно. Так… трепетно. Чёрт.       Чимин подходит к зеркалу, в котором обычно всегда рассматривал свои раны, оно висит на стене у стола, да… Горлышка нет, оно отрезано или оторвано, теперь этот свитер превратился в лохмотья, но самые дорогие. Всё равно не снимет… даже не смотря на то, что в некоторых местах ткань пропиталась кровью.       Но вдруг черноволосый видит на шее повязку… что, но ведь её не было. Это точно, он помнит, что Юнги попросил больше никогда не скрывать его имя на теле Чимина никакими пластырями и бинтами… никогда не молчать о нём и Пак собирался так и делать. Больше никогда не скрывать. Но…       Он торопится обхватить шею руками, чтоб развязать повязку. Скорее избавиться от нее, отчего от резких и неосторожных движений затёкшими руками, которыми юноша ещё не в состоянии нормально двигать, Чимин чувствует какую-то резкую, пронзающую боль именно там… на том месте, отчего сердце замирает. И он лишь скорее хочет развязать повязку, а руки лишь сильнее трясутся и не слушаются его. Отчего он практически срывает её, причиняя себе всё больше и больше боли.       Юноша делает резки выдох и падает на колени… чёрт… чёрт, чёрт, чёрт! Нет! Нет, этого не может быть! Чимин подползает к зеркалу ближе, чтоб рассмотреть лучше. Руки трясутся, как у заядлого алкоголика и непонятно, сердце остановилось, или ускорило ритм… Потому что, чёрт возьми, на шее виднеется красная полоса, он не понимает, как не почувствовал этого раньше, но… имя перечёркнуто. Не ручкой, не фломастером… нет, чёрт возьми, это полоса от лезвия. Не достаточно глубокая, чтоб убить Пака, но достаточно, чтоб разрушить весь его мир. Ведь теперь с трудом можно разобрать, что написано там. А когда рана заживёт, там будет белый или розовый шрам, а это прекрасное имя, это его любимое, спасающее «Мин Юнги»… чёрт. — Ненавижу! Я, блять, ненавижу тебя! — вырывается из груди Пака отчаянный крик, он подрывается на ноги, хватая в руки стул, и бросает его в зеркало, которое с дребезгом рассыпается по полу у босых ног юноши.       Он срывается с места и выбегает из комнаты, готовый разрушить в этом доме всё и он правда делает это, бросает вазы с тумбочек в стены, срывает картины, толкает ногой телевизор, но главная его цель — отец. Отец, которого он так сильно сейчас ненавидит, ведь он всё испортил, он всё сломал! Ведь это точно сделал он… кто же ещё?       Но отца нет дома. Он ушел уже давно, зная, что реакция у сына будет какая-то такая. И Чимин понимая это, выбегает из дома, дверь не закрыта… это впервые такое. Неужели, Пак Сумин добился того, чего хотел?       Чимин бежит босиком по холодному асфальту, на глазах слёзы, он тяжело дышит, хочется кричать, во всё горло, но… блять… Нет!       Он, кажется, потерял всё.       Потому что в этом имени было и правда всё. Это то, что не давало ему умереть все эти годы, это то… Что дало ему шанс на новую жизнь, то, что позволило ему заявить права на блондина. Будет ли он нужен тому теперь? Чёрт... Да он и сам не знает, как появиться перед его глазами, что тот скажет. Страшно, что он развернется и уйдёт. Странно. Теперь такое ощущение, что Пак потерял что-то очень важное, такое он уже испытывал. Тогда, когда понял, что Тэ уехал, даже не попрощавшись, ничего ему не сказав…       Сейчас он снова испытывает это всемирное одиночество, вселенское чувство покинутости и ненужности.       Страх.       Дикость.       Боль.       Море сегодня чёрное.       Бездна.       Шум прибоя плачет.       Бушует, вместе с Пак Чимином, который думает, что потерял всё.       Который хочет утонуть в этой пучине.       Возможно, тогда не будет так больно и одиноко?       Под шум прибоя.       Всё так быстро и незаметно изменилось, вот только днём Пак был несказанно счастлив, а что же сейчас?       Что с ним стало?       Проснись!?       Жизнь — это шторм в море.       Штиль и снова...       ... шторм.

Он не боялся и я, льня к губам его, тоже старался. Хотя было сложно унять всего тела озноб. Он мне говорил: «Я запомнил тот звук, когда разбивался, На смерть разбивался ты только быть рядом чтоб».