Шум прибоя

きのこ帝国 – 退屈しのぎ pvriv – white noise – 心做し Son Lux – Lost It To Trying

***

Я дал окунуться вам в счастье, чтобы потом погрузить вас в боль.

***

      Пак собирается торопливо, судорожно складывая свои вещи в чёрную дорожную сумку, вещей у него не так уж и много, но всё же это занимает некоторое время. Ведь то, что он бросает вещи в сумку, не складывая, только усложняет ситуацию, а не экономит время, как ему казалось поначалу. Потому что так все эти застиранные, потерявшие свой цвет, растянутые, некоторые даже порванные футболки и рубашки, кофты и штаны образуют какую-то кучу, занимая больше места, и черноволосому приходится высыпать всё и по новой складывать кое-как дрожащими руками.       Всё равно всё криво и некрасиво, но это не важно. Хотя он и жил так: криво и некрасиво. Кое-как, весь скомканный, с изломами на теле от того, что его пытались всю жизнь сложить, а он не поддавался... Этакая непослушная ткань, которая всё время мнётся. Он жил так всю жизнь, как вот эта куча несуразных вещей... Плевать, вещи потом можно выгладить, выстирать, более того… можно все их выбросить и купить новые.       Юноша так торопится собраться, потому что боится, что в любой момент придёт отец, а ему так не хочется ссор и скандалов, драк, криков и побоев. Нет. Не хочется новых синяков, не хочется бить отца… Сложно противостоять ему, он обладает какой-то зловещей силой, которая всё внутри Чимина в раз обрывает и убивает всю жажду жить. Хотя всё и может быть хорошо… находясь в этом доме, что пропах его кровью, находясь в одном доме с отцом, Чимин никогда не сможет расслабиться, не сможет стать счастливым, почувствовать теплоту и уют, сколько бы Юнги ни давал ему этого там, за пределами. Чимин понимает, что он не в состоянии более жить так. Сбегать на ночь, а утром снова оказываться здесь, снова принимать удары. Сколько он ещё будет жить, как собака? Преданная своему хозяину, которую вывезут в поле, завязав ей на голове тряпку с дырочками для этого испуганного и учащенного дыхания. Вывезут в поле и оставят там, такую беззащитную. Сколько ещё ему возвращаться?       Здесь Чимин никогда не сможет обрести счастья. Не сможет вылечиться. Никогда не сможет, пока будет находиться в этом месте. Это и есть корень всех зол… если Пак хочет что-то изменить в жизни, то всё, что он должен сделать — навсегда покинуть родной дом.       И пока в нём есть эти силы, что бьются сейчас в его груди, как молот, отбивающий мясо для жарки, чтобы оно было сочным. Пока он позволяет этому молоту делать себя жертвой, обычным куском мяса… он слаб, но… в слабости есть своя сила. Например, когда ты осознаёшь, что слаб, но готов бороться до последнего.       Пока в нём есть это вдохновение и жажда свободы, пока есть силы, он будет хватать этот момент и всё обязательно изменится.       Пак собирается быстро, потому что не хочет видеть больше отца, не хочет слышать его голоса, не хочет остаться здесь на всю свою жалкую жизнь. И жить такую жизнь уж точно не хочет. Впервые за долгое время он начал думать о том, что достоин совсем другого, достоин света, красивых пейзажей, а не решетки, содранных обоев с цветами, местами оголяющих каменную стену. Вот такой обман: кажется, что цветы — распускающиеся бутоны, а когда хочется дотронуться, то рука ложится на холодную стену. И от того он так злостно и обиженно срывал обои со стен своей комнаты. Нет цветов… есть только стены.       Но он заслужил не просто картинок.       Он заслужил реальности в её лучшем проявлении. Если такое, конечно, существует. А если не существует, он создаст, вместе с Юнги. И кто-то скажет: «но ведь это тогда не реальность, ведь вы её создадите, наверняка, банальная иллюзия, как обычно». «А разве реальность никем не создана? — задумчиво ответит Чимин. — Может реальность — это тоже иллюзия? Ведь, откуда тогда она существует? Всё просто, на самом деле даже намного проще, чем могло бы быть, от этого и запутанно так: мы сами создаём свою реальность».       Юноша хочет успеть уйти, пока нет отца, потому что Пак не хочет думать о нём до самого конца своей жизни, как о мрази. Как о человеке, который делал его существование невыносимым, кто был родным, но таким далёким одновременно, таким… Чёрт, даже не смотря на то, что есть за что, Чимин не хочет всю свою жизнь ненавидеть Пак Сумина, просто… забыть. Можно просто забыть все эти годы, оставив в памяти лишь хорошее: его заботливое «сына» или «чтоб всё съел, малой». Это было так давно, что даже на миг кажется в прошлой жизни. Но нет... Это, правда, был его отец. Тогда, в детстве, когда всё было хорошо, не то чтоб Сумин был идеальным отцом, нет, Чимин всегда получал ремня, но… с самого детства черноволосый не мог злиться на Сумина. Потому что после того, как он отбывал свое наказание, стоя в углу, отец садился с ним за стол или на диван, трепал его по волосам и говорил, что Пак должен быть хорошим малым. Что всё в этой жизни слишком сложно и поэтому нужно делать свою жизнь проще, усваивая уроки с первого раза, чтоб потом не пришлось получать снова, и… отец, правда, пытался справиться с потерей своей жены. Правда, пытался быть хорошим отцом, просто в один момент что-то пошло не так. Что-то или может быть всё?       Или помнить только это или и вовсе забыть. Другого не дано.       В жизни всегда нужно делать выбор в чью-то пользу. Главное, не против себя.       Если мы сами не позаботимся о себе, тогда кто? Нет, это не пропаганда эгоизма и самовлюблённости. Самоуверенность и вера в себя — это совершенно разные вещи.       Не хочет думать об отце, как об мудаке, который испортил всю его жизнь. Да, юноша хочет сохранить своё достоинство хотя бы сейчас. Никого не винить. Оставить в этом доме всю свою обиду, злость и ненависть. Оставить всё. Прошлое, боль и раны.       Возможно именно благодаря отцу, как бы странно это ни звучало, как бы противно и больно не было об этом думать. Возможно именно из-за того, что отец делал, Пак Чимин умеет так сильно любить. Ведь, когда у тебя чего-то нет… ты всеми силами пытаешься дать это другим, словно намекая: «Эй, смотри… смотри же, как я красиво люблю тебя, даю тебе всю эту любовь, потому что мне так её не хватает».       «И этой любви столько, сколько мне её не дали».       «Что? Ты тонешь? Но… как? Почему? Я же люблю тебя!»       «Меня очень сильно… не любили».       Чимин хочет оставить весь негатив, потому что это место — его первоначальный источник. Выйдя из этого дома Пак хочет стать другим человеком. Он достаточно страдал и чувствовал боль. Достаточно испил из кубка Пандоры. Настолько достаточно, что от всего этого уже тошнит.       Теперь время счастья.       Черноволосый застегивает куртку до самого конца, на шее бинты, снова, но не от того, что он прячет имя, просто там рана, которая заживёт. Юнги обещал, что она обязательно заживёт, потому что «все раны заживают», и ничего толком от неё не останется, шрам станет совсем белым, бледным, а со временем и вовсе пропадёт и… Имя всё равно видно, хоть и перечёркнуто этой красной полосой сейчас, оно есть. И его не стереть. Ни с тела, ни с сердца Пака. Юнги прав. Судьба сделала своё — указала парням друг на друга, а дальше, да плевать! Дальше они делают всё сами. Плевать, есть имена или нет, они то знают правду. Знают, что созданы были, чтобы вот так вот встретиться однажды, услышав чужое море и слившись в одно, принять его в себя до последней капли, став с ним самым шумным. Самым глубоким, самым синим, иногда зелёным… Самым.       Закидывая рюкзак на плечи, Пак оглядывается. Он не оставил здесь ничего своего, чтобы не дай Бог никогда сюда не вернуться. Никогда. Он задерживает взгляд на пустой кровати. В голове слышится смех, а перед глазами стоит квадратная улыбка. Красные волосы… Всё, что остаётся здесь — бывшее когда-то, но минувшее присутствие Ким Тэхёна. Хотя, кажется, всё ещё пахнет его одеколоном, которого он всегда так много на себя выливал. До сих пор.       Чимину нравился его запах и его волосы, которые были всегда и везде: во рту Пака, на полу или на одежде. Но сейчас их нет. В комнате пусто, так пусто, что страшно немного. А вдруг Ким здесь? Вдруг он… вернётся за ним, а Пака не будет? Заберётся в окно, как всегда, улыбнётся, подтянув штаны, но… Пусто. Может, стоит что-то оставить? Что-нибудь.       Юноша вдруг улыбается, когда его взгляд падает на баллончик красной краски, которым они с Тэ рисовали на гаражах, а потом убегали от каких-то разъяренных старичков, которые бросали в них палки и грозили кулаками, обещая вызвать полицию. Ах, а ведь такие молодые, живые и юные сердца всегда льнут к тому, чтобы оставить как можно больше напоминаний о себе и своей мимолётной свободе, чтобы если вдруг они исчезнут, если перестанут биться, о них помнил хоть кто-то. Даже эти старички… Хотя бы они.       Пак хватает баллончик, валяющийся в пыли под столом и встряхивает его, слыша, как внутри что-то стучит о края. Этот звук очень любит Тэхён. Это тоже вызывает улыбку, немного грустную, но…       Чимин смотрит на стену, что напротив окна, на который содраны обои кусками… Холодная стена. Если вдруг Тэ появится, тогда… Чёрт, в глупом и наивном, доверчивом и не умеющем забывать Пак Чимине всё ещё живёт надежда на то, что Тэ и правда когда-то приедет за ним.       И лучше поздно, чем никогда.       Хотя и толку не будет от этого, когда здесь не будет уже этого сутулого тела, этого тёплого, обнявшего самого себя тела, что закрыло глаза и пыталось представить, что это не его холодные руки на его плечах… Нет, совсем не его. Хотя это тело и умрёт здесь. Это жалкое, израненное, избитое до полусмерти, измученное тело умрёт здесь.       В то время как Пак Чимин уже будет где-то далеко.       Счастливый.       Черноволосый открывает баллончик и ставит указательный палец на белую верхушку, нажимая и размашистыми движениями вырисовывает что-то в воздухе, а на стене появляется слово за словом цвета этой красной краски. Отец бы убил его… но похуй. Он сваливает отсюда. Совсем скоро, совсем сейчас.

«We need to survive».

      Это именно то, что Ким Тэхён говорил Паку так часто, чтоб… Пак горел ярко.       « — Мы, чёрт возьми, должны выжить! Всем назло, Чимин, слышишь?» — обхватывал он лицо Пака, когда тот плакал. Да, плакал, как тряпка, парни не плачут? А чёрта с два! Слёзы — это нормально. Не плачут не парни. А бесчувственные мрази. И он плакал тогда взахлёб, потому что устал. Хотел, чтобы всё это закончилось, но видел лишь один не совсем, а вернее… совсем неверный выход. А Тэхён вторил, что они должны, просто обязаны выжить.       Чимин помнит эту фразу, помнит интонацию, с которой она была произнесена каждый раз, когда срывалась с тех губ. А потом всё то отчаянье, что они совершали, всё то безумие, ночные вылазки и… Да, это определенно было отличное время, он не станет забывать это, но… если вдруг Ким окажется здесь. Если вдруг… то он обязательно увидит это и всё поймёт. Ведь тогда, в ту ночь, перед тем, как у них всё закончилось. Чимин не знал, что это последний раз, когда он говорит с другом. Последний раз, когда вот так улыбается.       А Тэхён просто смелости не набрался, чтоб сказать другу о том, что в его кармане лежит один билет… один. Всего один билет. И что завтра в это время он уже будет не здесь. И вряд ли ещё когда-то здесь окажется. Просто не было сил, чтоб посмотреть в эти глаза и сказать, что он уезжает. И что… Пак остаётся один. Он ненавидел себя за это всем своим сердцем, просто… Он не смог.       А когда он уходил, как всегда вылезая из окна, когда он обернулся, словно в замедленной съёмке, Пак ещё тогда подметил, что этот момент так ломок. Тэ улыбнулся как-то странно, но Пак тогда не совсем понял, да и особого внимания не обратил, он понимал, что что-то не так, но просто молча смотрел на друга. Это же Тэхён, он всегда странный… Он всегда необходимый, всегда лучший, несмотря ни на что.       Обернулся, и сказал эту фразу. Как знал, что именно она, до появления имени на шее, да и после в прочем то, не раз будет спасть черноволосого от чего-то страшного. Хоть и Пак не понимал: «зачем?» Зачем выживать, какой в этом смысл, если нет ни цели, ни желания, нет ничего, но… нужно.       Не всё сразу.       И сейчас он понял зачем.       Этот момент так сладок.       Мы должны выжить.       На губах какая-то ухмылка. Так забавно, вот он, идёт по лестнице, в руке дорожная сумка, на плечах портфель… это всё. Правда всё, его сейчас ничто не остановит, потому что он решил. Они с Юнги всё решили. Нужно двигаться вперёд.       В Паке сейчас столько всего. Просто и правда, шум моря в нём волны похлеще, чем те, вчерашние. Намного сильнее. А когда парень вспоминает, как они с Юнги отогревались в одной ванной, в доме блондина. Лежали в одной ванне, друг напротив друга, было тепло и хорошо. Хоть и тесно, но их тела были так близко, касались друг друга неустанно… Это лучшее, что могло быть... Лучший конец или очередное начало.       Да, он уверен.       Уверен, что Мин Юнги его. Должен быть его и сам готов отдаться Мину. До конца.       Юноша замирает на третьей ступени, что отделяет его от пола, расстояние от лестницы до входной двери кажется таким большим, но… Дело в другом.       На пороге стоит отец, заинтересованно глядя на сына. Сначала в глазах непонимание, а потом ярость… Как всегда. Много ярости и злости, ненависти и готовности… кулаки сжаты. А Пак… Пак, чёрт возьми, не боится! Да, да, не страшно. Он уверен. Всё, он ни за что не останется здесь. Ни за что не позволит затянуть его обратно, в ту комнату и привязать к холодной батарее.       Пошло всё на хуй.       Мы должны выжить!       Юноша стоит пару секунд, может минуту, но не больше. В его глазах ни тени сомнения, он продолжает путь, спускаясь по ступеням, и идёт к выходу. Не обращая никакого внимания на отца у дверей. Конечно, он знает, что всё не будет так просто, но он готов ко всему. Его ждёт его любимый человек, его ждёт Мин Юнги и он придёт к нему. Обязательно придёт. Тот купил им билеты на автобус,. Два билета, на сегодня. Нельзя опоздать. Так что… Он не заставит себя ждать. И если этого потребуют обстоятельства, он поползёт. Но сделает это с таким достоинством, что все будут ему аплодировать. — Куда ты собрался? — хмыкает Пак старший, откровенно насмехаясь над юношей. Он, правда, думает, что ему удастся сбежать? Сбежать, поджав хвост? Нет, нет… Он никогда не отпустит его от себя, будет мучить и его, и себя, сам не зная зачем. Просто всё это уже вошло в привычку. Он ни за что не останется один. Нет.       Но Пак не отвечает, надевает обувь быстро, ведь он не развязывал кеды почти никогда, просто надевая их при помощи ложки.       Его не остановить. Нет. Он не останется здесь, он забрал всё, он заберёт и себя. — Сука! — вскрикивает мужчина, хватая сына за волосы, когда тот хочет пройти мимо него. — Ты забыл своё место, ты, блять, забыл, кто ты? — орёт он и хочет бросить юношу на пол, но чёрт…. Пак очень устал, как же он устал.       Черноволосый ударяет отца в живот локтём, а когда рука Пака старшего слабеет, то юноша вырывается и оборачиваясь, отталкивает от себя мужчину со всей силы, так, что тот падает на пол. Он под градусом, как всегда, от этого легче.       Юноша так же не понимает, как он оказывается над отцом, сумка стоит рядом, а он бьёт отца кулаками, столько сил… Столько невысказанного, но он молчит, стиснув зубы. Нужно остановиться.       Хотя очень хочется продолжить.       Костяшки уже окрасились в красный и радует то, что это не его кровь, хоть и кожа содралась, сам факт… это не он в крови… Чёрт, Пак отшатывается, слезая с отца, нет… очень хочется продолжить. Но он выше этого.       Зная, какая это боль, он не хочет причинять её кому-то иному, даже если этот кто-то причина собственной боли. Нет, он выше этого, он не хочет быть таким же, как отец, ни за что. Так что… он поднимается, смотрит на отца, что лежит на полу, его лицо разбито, но не так, как был разбит Пак. И чёрт… юноша ловит себя на мысли, что ему его жаль… и, неужели? Неужели отец ни разу не испытывал нечто подобное к нему? Айщ… нет, не время анализировать жизнь. Нет. Он всё решил. Там его ждёт Юнги. И он должен пойти к нему. У них всё будет хорошо. Здесь его не держит ничего. — Прощай, отец, — говорит он, беря сумку с пола своей разбитой рукой. Нужно быстрее уходить, потому что до сих пор ещё не верится в то, что это всё было так просто. Так просто, что очень сложно… Он ненавидит драться, ненавидит удары, испытывать их на себе и испробовать на других, это мерзко. Это совсем не по-человечески. Даже животные не делают так. Мерзко. Пахнет кровью, хочется быстрее всё это смыть с рук. Быстрее уйти отсюда, но Пак Сумин хватает сына за ногу, но только сын как-то слишком просто вырывает её и идёт к выходу. Торопливо, почти бегом… Другого выхода нет. Нужно бежать.       Бежать, чтобы выжить. — Чимин! — кричит Пак старший и голос какой-то не такой, как всегда... не яростный и переполненный желчью. Нет… Что-то не так. — Чимин, — всхлип слышатся, когда Пак уже переступает порог дома. Нужно туда, вниз по улице, к морю, туда, где всё хорошо, где ждёт Мин. К шуму прибоя, где вода ласкает всё, что видит, где вода, такая не определившаяся, такая… разная, но всё равно постоянная. Вот только что-то камнем падает на его душу… этот всхлип, он… что? Блять.       Юноша делает шаг, нужно уходить, уходить отсюда… Ни за что нельзя остаться, нельзя позволить этому затянуть его снова. — Чимин, прошу... — снова всхлип, такой… отчаянный и горький, что режет Пака по сухожилиям на голенях… — Не уходи, блять, не уходи… сына. — И это и, правда, заставляет его остановиться... Чёрт… чёрт, чёрт, нет, нет Пак Чимин, это игра, профессиональная и мастерская. На самом деле нет ничего, ни слёз, ни просьб, всё будет как всегда. Если останешься, ничего не изменится, ты не должен верить. Успокой своё сердце, что готово верить в ложь. Что готово простить всё, что готово… Успокой.       Иди.       Ты должен выжить.       А здесь ты не сможешь.       Но чёрт, что же это? Он роняет тяжелую сумку. Только не оборачивайся, чёрт бы тебя побрал! Не смей!       Он, правда, готов остаться. Это «сына», это «прошу» и «не уходи». Все это слишком.       Чимин только сейчас начал понимать отца, хотя и до этого всегда пытался… но никогда не мог. Всегда было так сложно и больно, это обжигало, отчего он отшатывался и боялся снова сесть в этот капкан, в этот круговорот огня и ножей, решая, что что-то от человека всегда должно быть сокрыто. Решая, что это не нужно ему. Не нужно знать, что отец за человек такой? Почему делает всё это? За что? Зачем? Нет, не нужно.       Но сейчас он зачем-то понимает, что отец просто боится. Боится потерять и его. Боится остаться совсем один. И… да, конченные методы, всё не так, совсем не так, но и по-другому Пак старший не умеет. Он привык брать всё, что ему нужно силой, привык силой это держать. Он думал, что так правильно, что сработает, но сейчас, лёжа на полу в крови, видя спину сына, размыто, сквозь пелену слёз… Приходит осознание того, что его жизнь — большой кусок дерьма.       Чимин… нет, ты позволяешь, позволяешь утягивать себя в эту бездну, ты вошел в болото по колени, а скоро окажется по самое горло. — Даже не смей, — слышится хлопок двери, и всхлипы отца перестают быть такими чёткими. — Даже. Блять. Не. Смей! — медленно, чтоб вернуть Пака в сознание выговаривает Юнги, что оказался перед ним, взяв с пола сумку парня.       Его слишком долго не было, и Мин просто невероятно сильно испугался. Если бы он не бежал сломя голову, если бы не бежал так отчаянно, если бы опоздал хоть на миг, то… Чимин бы уже не стоял так на пороге, он бы определённо вошел в дом, обработав отцу все раны… попался бы. По лицу это было отчётливо видно.       Но Юнги здесь. И он этого не позволит. — Чимин, посмотри на меня, — просит блондин, ловя растерянный взгляд черноволосого. — Чимин, билеты у меня. Я не позволю тебе остаться, слышишь? — кивает он, беря парня за руку. — Я тебя не оставлю здесь. — От этих слов легче, но сложно всё равно. Там за дверью… чёрт. Он хотел услышать эти слова так долго, но теперь… не уверен в том, что… — Чимин, мы уедем, всё изменится. Тебе больше никогда не будет больно. Если ты останешься… всё будет так же, ты хочешь этого? — отрешенный кивок, отрицание, нет, не хочет. — Я украду тебя, — улыбается Юнги, как тогда, в больнице. — Навсегда. — Кивает он и тянет парня за руку к себе, а уже в следующий миг они бегут… Бегут вниз по улице, к морю… К шуму прибоя.       Так страшно потерять Пака вот прямо сейчас. Страшно, что он вырвет руку и вернётся домой, ведь он такой мягкий, хочешь —лепи, что угодно… И Пак Сумин этим всегда пользовался. Юнги так боится потерять этого парня, но радует то, что тот сжимает его руку сильнее, бежит быстрее. Сбегает с ним. Да, он всегда мечтал вот так убежать. Сейчас… нужно бежать ещё быстрее, чтоб не догнали мысли, сожаления, жалость…       «Мы должны выжить».       Парни успевают забежать в их уже отъезжающий автобус, дышат тяжело, ведь не останавливались ни на секунду. Закидывают свои сумки под ноги и садятся на свои места. Юнги смотрит на Пака внимательно изучая, пытаясь словить его эмоции. Да, это всё сложно, но прошлое нужно отпускать.       Потому что если держать оно не даст места будущему, настоящему, просто не хватит места.       И Юнги боится, что мыслями юноша всё ещё там, на пороге дома, слушает ложь отца, эти всхлипы, что заставили, вздрогнуть даже Мина, подошедший так тихо, что Пак даже не заметил. Юнги боится, что Чимин там… так что он не даёт ему и себе отдышаться, впиваясь в его пересохшие губы, обхватывая лицо руками. Достаточно убедительно? — Ты нужен мне. — Говорит он в перерывах между поцелуями. — Не бросай меня. — Просит, умоляет Юнги. А Пак обнимает блондина, утыкаясь носиком в его шею… Нет… нет, он же всё-таки решил. Просто нужно забыть. Забыть то место, как страшный сон, быть немного жестоким, немного любить себя, дать себе шанс ухватиться за этого тёплого, укутанного в шарф Мина и остаться с ним. Немного любить себя. А много любить Мин Юнги.       Так что уже на полпути Пак выгоняет из головы все мысли, они с Мином часто целуются. Черноволосый сидит у запотевшего, то ли от их действий, то ли от чьего-то другого призрения, окна. Пишет их имена.       На горизонте виднеется море, их любимое море, такие большие волны, снова на них пена. Оно кричит им в след, что они предатели, что оно было с ними всегда, а они с ним — нет. — Море сегодня неспокойное. — Глядя в окно, говорит Пак. — Зато закат красивый, — кивает Юнги, улыбаясь, переплетая их пальцы. — Я люблю тебя. — Решается сказать черноволосый. Потому что… это новая жизнь, новые возможности и он хочет начать эту книгу именно так. — У нас всё будет хорошо. — Убедительно кивает Мин. — Обещаю, мы с тобой… выкарабкаемся из прошлого. У нас у всех есть что-то такое, что не даёт покоя, я знаю… — кивает он, имея ввиду брата. — Знаю, как сложно прощать, как сложно забывать, но… любить тебя. Любить тебя тоже непросто, — хмыкает он. — Но я буду делать это до последнего вдоха. — Обещает Юнги, не переживая о том, что это слишком громкие слова, он почему-то так уверен в этом. Очень сильно уверен в том, что это правда.       Мин поднимает их руки, утыкаясь губами в тыльную сторону ладони Чимина, глядя на него, такого прекрасного. Такого неземного. Скоро заживут все раны, скоро всё станет по-другому. — Мы должны выжить, — улыбается Пак Чимин. — Я так долго тебя ждал.       Как вдруг его слова заглушает лязг колёс, но Юнги все равно только его и слышит, потому что слышать что-то иное — ненужно и невыносимо. А автобус, что ехал по витиеватой, кривой и узкой дороге, что идёт под уклоном вниз, слева от скалы, а справа огороженный обрыв и море, громко стонущее море, автобус вдруг так резко заносит. Думал ли кто-то об этом? Но зачем? Зачем, если в голове так много планов.       Чимин отчётливо чувствует тепло губ на своей руке, смотрит в глаза юноше и верит каждому его слову. А вот всему происходящему вокруг так слепо верить не хочет. Внутри всё расцветает. Какова ирония... Они, правда, достойны наконец-то быть счастливыми. Впереди столько возможностей. Так ведь? Вся жизнь впереди. В голове Пака такие грандиозные планы, что это просто переполняет его. Он счастлив. Даже не замечает или просто делает вид, что не замечает этой паники и страха, повисшей в салоне автобуса, где по его мнению так вкусно пахнёт Юнги. Юнги... ради которого он держит на лице это умиротворение и спокойствие. Но... паника и страх разевают свои огромные рты, чтобы сожрать все это тепло одним укусом и глотком. Твою мать! Пак Чимин жил с этими убийственными чувствами всю свою жизнь. И каждый день его был битвой за выживание. Всю жизнь! Хватит! Хватит, чёрт возьми!       Но так всегда.       Водитель выкручивает руль, только все равно не справляется с управлением. Как бы отчаянно не боролся. Ночью был дождь, дорога скользкая. Словно специально кем-то натёрта мылом. Или слезами.       В кармане Пака вибрирует телефон, но он не обращает внимания на уведомление, еще успеется. Успеется ведь? Все же хорошо... хорошо. У них ещё полно времени.       Написанные на окне автобуса пальчиком Пака «Юнги и Чимин» немного смазыватся, стекая капельками, но всё равно остаются отчётливыми.       В наушниках парней: левый у Пака, правый у Юнги, играет песня, такая умопомрачительная. Они обещают, что это их любимая песня, что это их песня… только никто из них не знает названия и исполнителя… Да это и неважно.       «Остывшее сердце это не камень».       «Это осколки льда».       «Для того,чтобы сдаться или исчезнуть».       «Разве нужны слова».       «Зачем бросаешь слова, без них итак больнее».       «Я не умею дышать, когда любовь не греет».       Автобус проламывает перегородку и вылетает с дороги. Хотя ощущение, что это рёбра проламывает сердце, что так сильно и отчаянно бьётся. А глаза щиплет от того, что каждый из парней не позволяет слезам намочить их лица.       Обрыв.       Шум прибоя.       В голове полно мыслей, они все хаотично перемешиваются в свободном падении.

«Мы должны выжить» «Я тебя люблю» «Ты мне нужен» «Как тебя зовут?» «Ещё раз я услышу от тебя то, что ты называешь себя «ужасным» или что-то вроде того, то, поверь мне, малыш, я накажу тебя» «Я… я Пак Чимин» «Заходи» «Давай уедем? Навсегда уедем отсюда?» «Дайте пачку лейкопластырей, пожалуйста» «Я украду тебя» «Иди сюда» «Прошу… Чимин, не уходи» «Медвежонок Ким Тэ» «Это то место, где вам не нужно притворяться» «Почему ты куришь?» «Я не причиню тебе боли» «Знаешь… ударь меня, если это тебе поможет, но я, чёрт возьми, люблю тебя» «Ты всегда убегаешь» «Но, мне кажется, они тебе нужны» «Постой!» «Люблю тебя» «Мы должны выжить».

      Это сложно… в голове всегда так много мыслей, так много идей, так много всего гениального, так много желаний… Именно в тот момент, когда всё кончено.       Они признают то, что происходит в последний момент, когда автобус сталкивается с водой, она целует его страстно. Любвеобильная. Обиженная на весь мир вода.       Шум прибоя сегодня, как никогда, громок.       Вода, как никогда, холодна.       Юнги обещал любить до последнего вдоха.       Не врал.       Чимин упоительно наслаждался тем, как он любим, отдавая себя всего в ответ.       Чимин говорил: «мы должны выжить».       А их затягивает в воду...       Вода же обещала спрятать их навсегда.       Спрятать от всего мира.       Там, где никто и никогда их не отыщет.       Не лгала.       Телефон выпадает из кармана Пак Чимина, дисплей пока ещё горит, говоря о том, что: «у вас три непрочитанных сообщения от Ким Тэхёна».       Который прочёл всё до последнего, сидел всю ночь. Наконец, набрался смелости.       «Мы с Юнги уедем и будем счастливы, я надеюсь, что мы с тобой когда-то случайно встретимся в Сеуле».       Волны разбиваются о скалы. Смеясь задорно, разлетаются на капли.

Шум прибоя.

Прибоя шум.

Я никогда, никогда не забуду.

Как море прекрасно, жестоко.

Как они хватались друг за друга в последние моменты жизни, прижимаясь друг к другу. Пытаясь выбраться и как отчаянно не верили в смерть. Как впились в губы друг друга, когда вода топила, когда она душила. Как они сильно держали друг друга ни на секунду не отпуская. Смотрели таким глазами, пытаясь сказать все, чего не сказали. Но так хотели... Пытаясь запомнить все это, чтоб потом найти. Шум прибоя. Не смейся. Тебе не понять что такое настоящая, к одному человеку любовь. Запомни их. И каждая волна поочерёдно пусть кричит их имена. Они навеки спрятаны тобою. Шум прибоя.

Прибоя шум, море бушует пусть с силой, а слёзы, Зачем-то полились. Полились и прямо из глаз. Тогда наступали морозы, морозы, возьми чёрт, морозы! Ещё раз: морозы – пора слишком тёплых фраз.