Haemoglobin

Сидеть на остановке в ливень — идея не очень. А вернее, очень не. Абстрагироваться от толпы хочется всегда, но терпеть при этом хлещущую со всех сторон воду и выкрутасы тачек на большой скорости, которым наплевать на прохожих, дерьмово. Ещё и сигареты кончились. Ещё и… — Чего ты боишься? Киришима вздохнул. Угораздило же так застрять. Плеер сдох окончательно, что и музыкой трёп со стороны не перекроешь. Да и музыка в последнее время не те мысли навевает — это Эйджиро понял, когда однажды подумал: «Умирать под этот саундтрек было бы здорово». Может, осень так влияет, а может и действительно здорово. — Кромешной тьмы, змей, мамочек с детьми и того, что однажды утром я проснусь, и окажется, что провод зарядки отошёл от моего телефона, и он всё это время не заряжался. — Ты сейчас издеваешься? — Да, точно. Я не боюсь змей, они клёвые. Ты видел твиттер маленькой змеи Мэнди? Она альбинос и милашка. Как таких вообще можно бояться? — Киришима. — Ладно, двадцать баксов. — Что? — Двадцать баксов, и ты затыкаешься до приезда автобуса. Серьёзно, Шинсо, и без тебя тошно. Худшее, что вы можете сделать для уставшего человека — стать его самопровозглашённым психотерапевтом. Это, кажется, понимали все, кроме Хитоши Шинсо. Тут почти всё ясно — парень и сам учится на психотерапевта, практикуется целыми днями на всех, кого только видит, но Киришиму он отчего-то видит слишком часто. Шинсо прекрасно умеет залезать в голову к людям. Иногда возникает чувство, будто он налегке управляет их мыслями, поэтому Киришима получше зарывается в ворот куртки и отворачивается. Ехать им в одну сторону — соседи всё-таки, так что кроме потерпеть в голову ничего не приходит. — Я просто помочь хочу. Мы нормально не общались с тех пор, как… — Шинсо прервался, подвёл взгляд к небу и прочистил горло, — …как это произошло. Снова какой-то шумахер расплескал повсюду грязной воды из луж. Поднялся ветер. Из-за непогоды небо преждевременно почернело, так что сумерками приходилось наслаждаться уже сейчас. — Не парься, у меня есть отличное лекарство, — Киришима усмехнулся и покрутил наушники в руках. Музыка — это саморазрушение. Лезвие, разрезающее то, что обычное затронуть не может. Оно проходится медленно, но не останавливаясь; не даёт привыкнуть к ощущениям, каждый раз зарываясь глубже. Музыка — это завуалированный крик, который прозвали искусством, и сейчас Эйджиро хочет, чтобы толпа людей закричала вместе с ним, просто не может подобрать нужных слов. До приезда автобуса Шинсо успел предложить зайти к нему поиграть в приставку, а после отказа Киришимы пустил в ход тайное оружие — марафон «Звёздных войн». Не помогло. Домой Эйджиро заходил с облегчённым вздохом и ещё более мрачным настроением. Кинул телефон на зарядку, включил чайник, скинул мокрую одежду. Дерьмово. Залез под горячий душ, намочил красные волосы, корни которых уже немного отросли чёрным цветом. Ещё дерьмовее. — Эффект фильма: мы живём персонажем, а не актёром, поэтому и плачем. Я ставлю себя на место героя, поэтому мне кажется, будто всё это потерял я, а не он. Оттого и эмоции. С телеком говорить бессмысленно, но тебе-то я помочь могу. — Да, вот только не забывай, что для меня это не роль на один фильм — это пожизненная ноша. Чай Киришима так и не заварил. Выключил чайник, вышел из кухни в одном полотенце, плюхнулся на диван в гостиной и выудил из небольшого столика выдвижной ящик с маленьким сундучком внутри. — Ты уверен, что тебе нравится музыка? У меня такое чувство, будто ты её всем сердцем ненавидишь. Эйджиро закурил. Крепко сжал косяк двумя пальцами и сделал глубокий вдох. Мышцы приятно расслабились, он откинулся на спинку дивана и запрокинул голову вверх, рассматривая яркий свет лампочки, которую вообще-то не включал. Где-то на стене висела укулеле, которую, спустя полчаса взаимодействия с марихуаной, захотелось подхватить и сыграть что-то из кантри. Забавно, что начинал Киришима далеко не с электрогитар и старого доброго рока. Сначала это были обычные уроки игры на фортепиано, знакомство с великой классикой и её представителями. А потом он по счастливой случайности оказался в Кливленде, в семиста милях от дома, где побывал в музее рок-н-ролла и открыл для себя то, что в будущем решил творить сам. — Шутишь? Я обожаю музыку. Когда умирала моя мать, я сидел в наушниках прямо за стенкой и слушал Билла Хэйли. Думаешь, я монстр? Думай, как хочешь, а песня была классная. —…И вот Курта Кобейна находят мёртвым, Нирвана распадается, а Дэйв Грол планирует присоединиться к какой-то группе и пробыть барабанщиком всю свою жизнь. Но парочка счастливых случайностей в придачу с когда-то написанными гроловскими песнями впоследствии дают начало — хотя сам я не люблю так называть эту группу — новой Нирване, то есть Foo Fighters. Я имею в виду, мы ведь чуть не лишились такой здоровской группы вместе с её хитами. Вспомнить с чего началась эта беседа уже становилось довольно трудновато. Кажется, кто-то из ребят нашёл видео на ютубе, где Дэйв Грол сломал ногу прямо на сцене, а потом Киришима словил себя на мысли, что Сэро распинается о бывшем барабанщике Нирваны слишком долго. Сэро вообще любил читать о барабанщиках известных групп, считал, что может научиться у них многому. Иногда он и вовсе смахивал на сумасшедшую фанатку — Киришима и Каминари нашли у него дневник (о котором якобы никто не знал) с характеристиками участников разных групп, играющих в самых различных жанрах. И, возможно, это бы и забылось позже, как что-то не особо значащее, если бы однажды, на пьяный вопрос Каминари: «Ты бы отсосал Вану МакКанну, который из Catfish And The Bottlemen?», трезвый Сэро с серьёзным лицом не ответил бы: «Да». В комнате было людно. Слишком много народу для такого маленького помещения, слишком много сигаретного дыма для одного полуоткрытого окна. Киришима что-то черкал на небольшом листе бумаги — скорее для вида, ссылаясь на профессиональную привычку, но на деле просто отмечал, что нужно не забыть купить чай завтра. Кофе он не любил, хотя именно его было навалом — это Шинсо притащил, когда отдавал свою старую кофеварку, радуясь только что приобретённой новой модели. С самим Шинсо всё было понятно: он заядлый кофеман, чего только одни синяки под глазами стоят. Кто-то позвал девчонок, из сабвуфера в углу начали доноситься типичные танцевальные треки. В какой-то момент посиделки, на которых оговорено было пропустить по банке пива и обсудить творящееся в мире музыки, превратились в хреновую вечеринку, с которой Киришима, прихватив сигареты, поспешил свинтить. Он уселся на крыльце и закурил, просматривая на ютубе новые вышедшие клипы любимых групп. Когда-то и у него будет свой клип, и это не выльется в зарисовку крутой тачки, которая непрерывно несётся по дорогам Лос-Анджелеса — нет. Это будет что-то необычное, но не пугающее, что-то непременно личное, чем и правда захочется поделиться. Грандиозное. — Твоя настолько скучающая физиономия заставляет задуматься о том, а стоит ли вообще заходить внутрь, — сверху повеяло имбирём с мятой. Киришима усмехнулся. — И тебя пригласили. Нейто был, наверное, одним из самых редкостных засранцев из всех знакомых Киришимы, но это не мешало ему купаться в доверии, излучаемом самим Эйджиро, а ведь тот никогда своей наивностью не славился. Имбирь с мятой пах очень приятно, Киришима с присущим ему интересом разглядывал новые часы Нейто, который, кажется, их коллекционировал, иначе как объяснить то, что при каждой встрече на его руках красовались новые, а старые по второму разу никогда не надевались. Кажется, у него с этим были проблемы, что-то вроде синдрома шопоголика, как объяснил ему Сэро. — Сэро: «Есть трава и куча будущих пьяных девиц, а ты всё равно сидишь дома и дрочишь на свою коллекцию часов, так что поторопись и притащись сюда», что-то вроде этого. Я шёл в магазин за газировкой и мог бы прийти разве что для того, чтобы зарядить этому ублюдку под дых, но потом увидел, как ты сидишь здесь, аки брошенная девица, и пришёл убедиться, что вечеринка — дерьмо, а Сэро бесцеремонно продинамила каждая девчонка. — Вечеринка и правда дерьмо, а Сэро так восхищённо говорит о барабанщиках, что любая нормальная девчонка давно причислила его к числу понятных меньшинств. В смысле, все знают про этот его дневник, не понимаю, почему он до сих пор просто не примет реальность. Нейто засмеялся, но согласно кивнул, смахивая светлые золотистые волосы с глаз. Он выудил сигарету из протянутой Киришимой пачки, поджёг зажигалкой — тоже Киришимы, и сделал глубокий вдох, выпрямляя ноги и подводя голову к верху. В затянутой тёмно-синей дали блёкло сверкали звёзды, больше напоминая тусклые коряво проделанные гуашью точки на тёмном полотне. — Ну уж прости, что люди — не прогуливающиеся под Saint Motel модели, а вся жизнь — не грёбанный клип. Но вообще, тебе ведь на всё это нахрен наплевать, да? Тебя мучает что-то другое. Боже, твои внутренние тараканы так бессовестно выползли наружу, что в каждом твоём действии отчётливо чувствуется толика убивающих тебя терзаний. Хочешь расслабиться? Нейто — торчок. В смысле, прям настоящий. Он говорит, что находится в объятиях смерти и это самое уютное место, где ему только удалось побывать, что вселяет настоящую надежду, потому что Киришима чувствует себя доставленным в госпиталь, совершенно изрезанным и сломанным, с сочащейся отовсюду вишнёвой кровью, мертвенно-бледной серебряной кожей и хрустальными костями. Пластыри для такого ещё не придумали. — Трава с этим и подавно не сравнится. Это ведь всё, что ты пробовал? В любом случае, если хочешь словить настоящее вдохновение, приходи ко мне в четверг вечером. Картинки будешь видеть поярче, чем в клипах Cage The Elephant. Эйджиро затушил сигарету, вжал голову в плечи и поёжился от холода. В слова Нейто хотелось верить. В его слова верить нужно было. Почему-то так конкретно нужно было Киришиме. Мимо них прошёл какой-то парень с ящиком пива и завалился внутрь, что-то радостно закричав. Нейто приподнялся, посмотрел на часы и отряхнул джинсы. — Скажи, как надумаешь. Я оставлю для тебя всё самое лучшее. Неспешно удаляющемуся силуэту Нейто Киришима мог только позавидовать, потому что всё, что мог сделать он сам — затянуться очередной сигаретой и бессильно вздохнуть, заглядываясь на те самые точки на тёмном полотне. — Так значит, это случилось именно тогда. — Да. Это был день, когда Бакуго Кацуки непростительно опоздал.