Haemoglobin

Лучшее чувство — протягивать руки к небу, высунувшись из люка машины, пока та плавно несётся по дороге на мосту. Лучшее чувство — ловить пальцами красные лучи заката, закрывать глаза под очередную медленную мелодию, доносящуюся из старого проигрывателя. В кино на таких моментах камера отъезжает в сторону, показывая пейзаж целиком: блестящую на солнце воду, светящиеся прощальным светом облака, а потом захватывает главного героя крупным планом, используя замедленную съёмку и какую-нибудь вдохновляющую красивую музыку. Киришима видит всю картину через проекции фильмов в своей голове — это он протягивает руки к небу, бросает взгляд вниз, где Сэро качает головой и постукивает пальцами по рулю, слушая саундтреки из своих любимых фильмов; где на соседнем сидении сидит Каминари, чему-то улыбаясь и стряхивая пепел сигареты через окно. И Киришима складывает слова в предложения, а предложения — в целые куплеты. Он подушечками пальцев ощущает, как солнце целует его кожу, и хочет написать о том, насколько он любит закат и то, как тёплый ветер треплет его футболку. И всё в мире становится таким простым, лёгким и мимолётным. Всё заключено в один единственный момент, в котором разменной монетой становятся не слова, а действия, самые простые: будь то взмах пальцами или закусывание губы в улыбке. Он тонет в малиновом очертании неба, в тихом смехе и негромком шёпоте. Перманентно чувствительный, волнительно блёклый в свету приходящих мыслей о том, насколько всё кругом прекрасно, насколько прекрасен он и человек в целом. Каждая деталь, каждая частичка необъятного мира вокруг проходит через тонкие, едва осязаемые, стены души, забирается внутрь, приятно щекочет теплом. Впервые внутри Киришимы распускаются розы без шипов. Мягкие стебли, бархатные лепестки, гладкие листки — Киришиме хочется улыбаться вечно. Вытатуировать на лопатке пшеничное поле, вставить рядом какую-то нелепую надпись, странную фразу или строчку из какой-то оранжево-солнечной песни. И проекция невероятно красивого неба так прекрасно представлена из тёмной квартиры, а тёплые греющие лучи солнца совсем не подверглись влиянию холодного осеннего дождя, стучащему каплями по стеклу. Там — жизнь, настоящая, красочная; там смех и полное отсутствие проблем. Здесь — протекающая крыша и перегоревшая лампочка, остывший чай и лимон, который закончился. Там звучит пианино, играют виниловые пластинки и Рэй Чарльз поёт о любви. Здесь — колючая тишина и редкие звуки чьих-то шагов по скрипящим половицам противно бьют по барабанным перепонкам. Между его миром и миром его мечты — тонкая грань длиною в иголку шприца и временем существования в секунды столкновения героина с кровью. Если смерть ждёт тебя именно с такими объятиями — тёплыми, нежными, пахнущими солнцем и осенней сухой травой, то это лучшее, что можно выбрать. Тогда неизбежный конец кажется не таким уж и плохим исходом. А скорее, долгожданным заключением. Людей было больше, чем на их самом масштабном выступлении. Естественно, роль сыграло самое ожидаемое событие этой осени, но грех было не использовать отличную возможность. Токоями всё-таки позвал Post Mortem — всё равно люд требовалось чем-то занять, пока представление не началось. Бар был заполнен, все надеялись, что вниз пропустят именно их. Налегали на алкоголь, мотали руками в такт старых песен, которые Киришима написал ещё тогда, когда вдохновение окончательно и бесповоротно не покинуло его. Эйджиро любил выступать. Любил толпу, крики и эти прекрасные минуты уединения артиста со своей публикой, пусть даже и пришедшей не ради музыки вовсе. Киришима знал, что когда-нибудь точно люди будут приходить на их концерты намеренно — намеренно ждать, намеренно покупать билеты и толпиться в очередях, просто чтобы послушать их музыку вживую. Когда-нибудь точно. Токоями даже нанял охранников. Поставил вышибал у входа для особо буйных, парочку отправил гулять по залу. Он вообще в последнее время что-то без устали твердил про новые стулья с мягкой обивкой, хотя даже Урарака понимала, что приходят сюда совсем не за комфортом — у Токоями был самый большой оборот наркотиков в городе. Каминари с Сэро выкладывались на полную, успев соскучиться по звучанию собственных инструментов, аккомпанирующих стойкий громкий голос Киришимы, который сегодня снова имиджево принарядился — зачесал волосы наверх, зафиксировав гелем и повязав чёрную бандану, напялил любимую красную футболку, подходящую под красные вансы, выбрал кожаные штаны с цепочкой и косуху. Денки, по совместительству отвечающий за костюмы на выход, сказал, что он познал всю истину моды, Киришима скривился. Парни были одеты точно так же, отличаясь только цветом футболок и ванс: на Сэро — серая, на Каминари — жёлтая. Эйджиро думал, что выглядят они по-дурацки, но спорить всё-таки не стал. Каминари был неправ — истина моды доходила до него маленькими неспешными шагами. Заканчивали своей любимой «Anthem of the Lonely»*. Каминари размахивал гитарой, особенно мотая головой на припевах, Сэро покрепче ухватился за барабанные палочки, улыбаясь и закусывая губы, а Эйджиро кричал так упоительно, что в жилах застывала кровь. На втором припеве толпа уже подпевала ему, подпрыгивая и размахивая алкоголем в руках. Обе стороны заряжали друг друга: Киришима вкладывал в звучание горячую искренность — народ валил его такой же громкой поддержкой. Когда Каминари последний раз ударил по струнам, Киришима сделал глубокий выдох и опустил голову. Он распрощался с толпой, не забыв традиционно сказать, что сегодня была лучшая публика, затем поклонился, снимая с себя ремешок гитары и уходя со сцены, попутно вытирая потный лоб своим полотенцем. Он отпил воды из стоящей на столе бутылки, глубоко вздохнул и плюхнулся на диван, который тоже поставили сегодня и тоже по прихоти Токоями. — Чувак, народ сегодня и правда просто безбашенный! По крайней мере, лучше нашей прошлой публики, — Каминари завалился рядом, открывая банку колы, — я тогда лично заметил, как один мужик спокойно поедал свой бургер прямо у сцены, как будто стоял в очереди в уборную, а не находился на чьём-то выступлении. — Так вот почему ты тогда подскочил к краю сцены и зашикал так, словно прогонял кошку? — Сэро усмехнулся, завязал влажные волосы в хвост и стянул с себя косуху. — Я думал, что хоть так он обратит на нас внимание. — Не сработало? — Не сработало. Через закрытые двери доносились обрывки слов, нелепо сказанных в микрофон — это Очако в своей привычной манере объясняла толпе, что здесь будет происходить ближайшие два часа. Токоями был не особо артистичен, социален, общителен… В общем, отсиживался в стороне, пока Урарака играла роль ведущей. Для неё смена обстановки — сцена вместо барной стойки — тоже была не лучшим выбором. Киришима смотрел на парней, вертя бутылку воды в руке. Он даже почти спросил то, о чём думал, но Токоями был быстрее. Дверь открылась просто наотмашь — это он опять не рассчитал силу. Снова чёрная толстовка, чёрные потёртые джинсы с берцами — этот парень в жизни не надевал ничего яркого. Его тёмные волосы всегда были взъерошены, а на средних пальцах красовались несколько колец. Словом, настоящий сектант, не иначе. — Отлично справились, — говорил он всегда какими-то рваными короткими фразами, будто отрезал предложения ножницами. — Чёрный выход. Через семь минут. Жду. — По поводу? — не понял Киришима. — Ты разрешишь нам пройти? Чёрт, мужик, — Каминари подскочил и подбежал к Токоями, но тронуть его не рискнул. — Серьёзно, спасибо, я мечтал посмотреть на это уже целую вечность! Токоями кивнул, вполне по-людски пожал протянутую руку Денки, а потом вышел, снова хлопнув дверью. Заметив, как ребята оживились, Киришима немного приободрился. Ему самому интересно было взглянуть — об этом не зря шептался весь город, а если что-то заставляет Мемфис шептаться, да ещё и такое длительное время, это что-то определённо заслуживает внимания. У чёрного входа Токоями стоял с двумя вышибалами и отличался от них минимум — габаритами, максимум — количеством мрачности, которую те в жизни не смогут переплюнуть. Они спустились вниз, кое-как протиснувшись через толпу народа, уже собравшуюся у входа в бывшее подвальное помещение. Даже здесь слышался крик и негодование тех, кого пускать сюда не собирались. — Охренеть, — как будто разом выдохнули все трое. — Чёрт, я помню, как здесь был небольшой винный погреб, так как, мать твою, ты превратил его в настоящий стадион? — Сэро ощупывал стены, как будто не верил, что подвальное помещение может быть в разы больше постройки сверху. — Работа не за один месяц, — Токоями, вроде как, довольно хмыкнул. За ними уже тянулись пару человек, так что Киришима прибавил шаг, понимая, что мрачный парень ведёт их прямо к сцене, а места в первом ряду на таких масштабных шоу нынче можно продать за огромные деньги. — Чёрт, если я ещё раз назову этого парня пугающим, ударь меня в лицо, это лучший человек на свете, — прошептал Киришима усмехающемуся Сэро, тот согласно кивнул. Внизу уже играла приглушённая музыка (репертуар Linkin Park) и был потушен свет — единственным источником оставались прожекторы, направленные на ринг. Токоями оборудовал всё просто безупречно, что неудивительно, учитывая то, сколько ему пришлось бороться за место проведения боёв. Расставленные стулья, на которых вряд ли собирались сидеть, настоящий ринг, отличная установка с освещением. — Он будет первым, — Токоями повернулся к парням лицом, когда они заняли свои места. — Лучший из Та́натос. Киришима наблюдал, как зал постепенно наполняется людьми. У каждой стены стояло минимум по два охранника, и это было довольно внушительно. На ринг вышел кто-то вроде рефери** — в такой же форме, но с совершенно другим предназначением. Он просто поздоровался со зрителями и начал эту традиционную чепуху с открытием вечера. — Что это за сайт? — послышалось откуда-то сбоку. Сэро с Каминари заинтересованно пялились в телефон, освещающий их лица в кромешной темноте. — А это, друг мой, кладезь для любителей всего запрещённого, типа подпольных боёв. Ты и не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы получить доступ к этому сокровищу, — Каминари пару раз ткнул пальцем в экран. — Вот! Нашёл. Бакуго Кацуки. Если вам когда-нибудь почудится, будто что-то сжимает ваши внутренние органы в тугой узел, а вам это нравится — бегите. Бегите без оглядки. Не говорите родителям, не рассказывайте друзьям — соберите вещи и умчитесь в другой город, в другую страну, как угодно. Просто… уходите. — Ни одного поражения, и это с учётом того, что больше восьмидесяти процентов боёв проходили с ветеранами подпольных драк, включая даже самый первый. Чёрт, он дрался с Всесильным! Если не сможете оторвать взгляд даже через полторы минуты, если дыхание и вовсе пропадёт, если слова застрянут в горле — убирайтесь подальше. Если сами почувствуете, как светятся ваши глаза — скорее уносите ноги. — Тут сказано, что у всей тройки намеренно яркая внешность: окрашенные волосы и необычные костюмы. У Бакуго это чёрный комбинезон с перекрещенными на груди оранжевыми линиями, чёрные перчатки выше локтя, чёрные сапоги, зелёный пояс и железные наколенники. Также он носит странное железное украшение у себя на шее. Он надевает чёрную маску и прикрепляет к своей голове какие-то колючие украшения чёрного и оранжевого цвета, подобные его светлым, торчащим во все стороны, волосам. — А разве всё это не причинит ещё большую боль при падении или ударе? — Бакуго ещё ни разу не упал в бою. Тут так и написано. Если ощутите гнетущий страх и неистовое восхищение, острую боль и приятное покалывание в рёбрах, лёгкую дрожь в пальцах и бегающий по затылку холодок. Если ваш пульс начнёт отдавать где-то в горле, если грудная клетка перестанет вздыматься от вдохов и выдохов. Бакуго повернулся лицом к толпе, надменно вздёрнув подбородок и скользнув суженными зрачками по лицам, неясными силуэтами выглядывающими из темноты. Он прошептал что-то одними губами, затем хрустнул кулаками и встал напротив соперника. Бегите. Потому что если не сбежите — потеряете всё. А себя — в первую очередь.