Haemoglobin

Киришима смог только выдохнуть, понятия не имея, когда вообще успел задержать дыхание. Он непозволительно долго пялился на Бакуго, пока тот отпускал его предплечье, делал шаг назад и засовывал руки в карманы. — Привет, меня зовут Киришима Эйджиро, — всё нормально, он даже не заикнулся. Прорепетировать это в своей голове тысячу раз было отличной идеей. Бакуго выглядел потрясающе. В своей болоньевой куртке с милитари-принтом, из-под которой торчала белая футболка, тёмных джинсах и найковских чёрных кроссовках он смотрелся как манекен в спортивном магазине одежды, потому что сидело на нём всё это идеально. Да и видеть его в привычной одежде после такого вычурного костюма было совсем необычно. Вблизи он оказался довольно бледным, с белесыми волосами, торчащими во все стороны в любой ситуации и в любую погоду, с чёрным гвоздиком в ухе и со своими карими, почти красными, глазами, смотрящими на всё вокруг горящим пылким взглядом, либо возвращающим к жизни, либо превращающим в пепел. Бакуго выглядел, словно ему поебать. Он ничего не ответил, просто развернул голову к Токоями и тихо цыкнул. Киришима осторожно попытался заглянуть ему в глаза, но когда те устремились точно на него, сжал губы и быстро перевёл взгляд на стену. Маска. Да что там, никакая маска не поможет тебе скрыть себя. Тебя узнают по глазам. Костюм у Бакуго и правда был бесполезный, разве что антуража должного придавал. Только не того. Не грязных уличных драк, не настоящего бойцовского духа. — Мой хороший друг, — в своей манере произнёс Токоями, будто это помогло бы Кацуки посмотреть на Киришиму в ином свете. Это не помогло Кацуки посмотреть на Киришиму хоть как-нибудь, потому что он упорно пялился на стол Фумикаге, держа руки в карманах. Повисла настолько неловкая тишина, что в своём обычном состоянии Эйджиро давно бы уже смылся, не желая общаться ни с кем ещё как минимум неделю. — Я зашёл попросить что-то сухое, толстовку выжимать можно, гляди, — Киришима усмехнулся и действительно скрутил край толстовки трясущимися руками. — Я бы не прерывал тебя по такому пустяку, но если я вернусь в этой же одежде, Сэро меня прикончит, потому что, ну знаешь, он вечно твердит, что мне нельзя болеть и всё такое. Токоями молча поднялся из-за стола и кивнул, а потом прошёл к выходу и быстро юркнул за дверь. Эйджиро с полминуты смотрел на него непонимающим, но безумно благодарным взглядом. Осознание, если честно, пришло не сразу, а лишь тогда, когда он аккуратно положил чехол с гитарой на пол. А, так мы тут одни. В смысле, наедине. Больше никого. Волновало ли Киришиму то, что Бакуго был абсолютно не настроен на разговор? Волновало ли то, что он выглядел супер устрашающе и безумно неприветливо? Вообще-то, да. Волновало ли это его в данный момент? Никак нет. — Я видел, как ты дрался, — Эйджиро поёжился: толстовка начала неприятно прилипать к телу. — Я не фанат подпольных боёв, да и боёв в принципе, — он усмехнулся, почесал затылок, — но ты был безумно крут. Я имею в виду… чёрт. У меня внезапно появилось ощущение, что я хочу посмотреть на это ещё раз, понимаешь? — Чё? Бакуго не понимал. Он нахмурился, посмотрел на Киришиму своим излюбленным величественным взглядом и скривил губы, будто тот нёс самую что ни на есть настоящую ахинею. В принципе, так оно и было. — Я тебя увидел. То есть, я хочу сказать, что не помню, когда в последний раз интересовался людьми, у меня с этим проблемы, — Киришима нервно усмехнулся. Кажется, он уже это говорил. Или это было не в разговоре с Бакуго? Воспоминания совсем никак не могли упорядочиться в голове. — Но в тот раз я просто рванул навстречу тебе, будто от нашей встречи зависела моя жизнь, потому что я… Потому что я нашёл что-то абсолютно иное, отличающееся от увиденного прежде. Я нашёл разрыв шаблона, который был мне так необходим, выделяющуюся из серой толпы яркую фигуру с горящим взглядом. — Потому что я нашёл тебя. Киришима обернулся, поднимая глаза на Бакуго. И если его и без того трясло от холода и ощущения мокрой ткани на покрытой мурашками коже, то теперь он и вовсе задрожал. Кацуки собирался врезать ему по первое число. Эйджиро отшатнулся, сделал пару шагов назад, чуть снова не запутавшись в ногах. Его схватили за воротник и потянули с такой силой, что послышался треск швов на ткани. Бакуго скользнул взглядом по глазам Киришимы и озверел окончательно. — Что за херню ты, блять, несёшь? Ты что, один из тех чокнутых фанатиков? Он оскалился, напоминая бешеного пса, и Эйджиро мог поклясться, что даже расслышал рык. — По своей натуре никогда не отличаясь особой смелостью, я старался не ввязываться ни в какие передряги и жить спокойной мирной жизнью. Но тогда я понял, что в этом и была моя проблема. Киришима громко сглотнул, приложил все силы для того, чтобы сместить центр тяжести на корпус и навалиться вперёд, хватая Бакуго за плечи и напирая на него всем телом. Он даже состроил серьёзный взгляд и нахмурил брови. — Я думаю, в тебе есть то, что может спасти меня, Бакуго Кацуки. А потом его отшвырнули. Не били по лицу, не грозились убить — просто резко оттолкнули в сторону, заставляя приземлиться задницей на пол. Токоями зашёл вовремя, застав картину маслом. Бакуго поспешно удалился из его кабинета, не произнеся ни слова напоследок. Киришима обиженно положил подбородок на стол, стуча пальцами по клавиатуре телефона. «Как правильно общаться с людьми?». Не то. «Как правильно общаться с недоброжелательно настроенными людьми, в глазах которых ты выглядишь, как дерьмо?». Гугл результатов выдавать отчего-то не хотел. Сэро с Каминари ожидали его на репетицию только вечером. Они до сих пор репетировали в гараже Киришимы, хотя уже давно могли позволить себе подходящее по площади и звукоизоляции место, но как-то единогласно сошлись на том, что место, с которого всё началось, оставлять совсем не хочется. Тем более, так сэкономленные деньги можно будет потратить на одежду для выступлений и улучшение оборудования с инструментами. Чтобы быстрее скоротать время до вечера, пришлось засесть в одной из небольших местных кафешек, где, по-видимому, чертовски обожали зелёный цвет, а на вопрос «что вы можете нам посоветовать?» обычно отвечали: «У нас есть чудесный фруктовый смузи». Фруктовый смузи, к слову, и правда оказался чудесным — Киришима не особо зацикливался на штудировании меню, поэтому назвал первое, что прозвучало из уст официантки, обслуживающей соседний столик, но доволен остался. Не то чтобы тёрпкий вкус киви мог устранить его желание больше никогда не общаться с людьми, но хотя бы помог справиться с позывом навечно запереться в своей комнате. Наверное, домой он не пошёл по той же причине: просто побоялся, что потом всего-навсего не смог бы оттуда выйти. Он бы принял горячий душ, напялил на себя клетчатые пижамные штаны, огромную чёрную футболку и комнатные тапочки в форме кроликов, выключил свет, заменив его на мерцание гирлянд, сделал горячий какао и засел бы за музыку, пусть и заранее знал бы, что это ни к чему не приведёт. Задумай бы он какой-то отыгрыш на рояле — всё закончилось бы отбиванием ритма собственной головой по лакированной поверхности, взял бы в руки гитару — та бы лишилась своих струн одна за одной. Киришима точно понимал, что эту проблему просто так не решить. Он загонялся из-за идущих не в его пользу событий слишком сильно, невероятно близко принимал к сердцу чужие слова и поступки, а так же был совершенно не по возрасту впечатлительным. Так что да, одним фруктовым смузи всё закончиться не могло. И это не значило, что Эйджиро должен был заказать ещё два стакана — вовсе нет: ему нужен был этот Бакуго Кацуки. Нужен был для того, чтобы поговорить ещё раз — нормально, спокойно, расставить всё по полочками, прояснить моменты, которые они оба недопоняли. Ему нужно было, чтобы Бакуго перестал думать, будто Киришима какой-то сумасшедший; нужно было, чтобы он хотя бы отдалённо осознал то, что Эйджиро пытался донести. Вырвав лист из блокнота, Киришима мелким почерком выводил одно единственное слово. Первое слово, сказанное Бакуго Кацуки в их первом разговоре. Слово, произнесённое с состроенным в отвращении выражением лица, с унижающим горящим взглядом и нахмуренными бровями. Чё? Лучший вопрос, которым можно было запомниться; лучшее, что можно было сказать при первом разговоре, в принципе. Если им когда-нибудь и удастся подружиться, вспоминать о своей первой встрече придётся не самым тёплым образом. На самом деле, мысленно Киришима уже дошёл до абсурда. Привыкший держать воспоминания на видном месте, он захотел наклеить этот листок на стену своей комнаты, чтобы каждый раз, натыкаясь на него взглядом, вспоминать о вышеупомянутом парне. Потом пришло простое озарение: Бакуго Кацуки уже настолько везде, что забыть его или, банально, перестать думать о нём, кажется просто невозможным. Так случается очень часто. Вернее, безумно редко — когда творец находит то, ради чего хочет творить. Или хочет верить в то, что нашёл. Потому что Киришима хочет. Он настолько устал от вечных поисков и самокритики, что готов короновать Бакуго короной своей музы, будто это сможет решить все его проблемы. — А Вы знали, что все боксёры — это неотёсанные чурбаны? — спросил Эйджиро, повернув голову. Кацуки не был боксёром, и Киришима даже не был до конца уверен, что Кацуки был неотёсанным чурбаном, но потребность в ответе у него появилась просто дикая. А потом он оклемался. — Извините, что Вы спросили? Официантка слегка сжала губы, но улыбку всё равно натянула. Уже за это ей можно было выразить огромную благодарность: не хватало только к всеобщим загонам добавить переживания из-за очередной смороженной глупости. — Я спросила, будете ли Вы заказывать что-нибудь ещё? — Нет, спасибо. Если честно, даже от одного выпитого смузи слегка подташнивало. И нет, не потому, что тёрпкий вкус киви был совершенно не из-за киви, а потому что в рот ничего не лезло, а триста миллилитров сладкого густого напитка оказались слишком большой порцией для желудка. Хотелось позвонить кому-то из ребят. Даже Шинсо. Хотелось пошутить про приём у психолога, выдать всё накопившееся и спросить совета. Как мне затесаться хотя бы в знакомые Бакуго Кацуки без того, чтобы прослыть чокнутым фанатом? Как не показаться навязчивым и странным? Как разобраться в том, что за чувства поселились внутри из-за первого впечатления об этом парне? Даже если в ответ прозвучало бы что-то вроде: «Вау, впервые вижу того, кто столько времени потратил на разбор каждой фразы кратчайшего диалога с незнакомым парнем, который, должно быть, уже и вовсе забыл о его существовании». Хотелось просто услышать от Шинсо, что попытаться ещё раз — это нормально и вовсе не чудаковато. Ложь. Хотелось позвонить Токоями. Позвонить Токоями, чтобы впоследствии оказаться болтающим по телефону с Бакуго Кацуки; чтобы удостовериться, что один белобрысый пацан, носящий славу сильнейшего в подпольных боях, вдруг не собрался уехать прямо сегодня, оставив в этом городе Киришиму и его всепожирающие мысли. Конечно, пришлось бы выслушать, что захоти Бакуго уехать, а Эйджиро — его остановить, то аргументы, приведённые в разговоре ранее, ситуацию бы и не спасли. О, а ещё везде бы фигурировала эта злополучная фраза о том, что Киришима придаёт слишком большое значение вещам, которые вряд ли его когда-нибудь затронут, и это был не то чтобы чистейшей воды намёк — это была абсолютная уверенность в тщетности попытки хоть как-нибудь заинтересовать Кацуки своими словами. И странно не то, что Киришима хотел удариться в самоуничтожение из-за фразы парня, которого видел во второй раз в жизни — нет, странно лишь то, что он до сих пор этого не сделал. Более того, намеревался даже перейти к решительным действиям, морально готовясь собирать себя по кусочкам после каждой неудачи. Эйджиро смял исписанный листок, поднимаясь из-за стола. Он закинул чехол с гитарой на плечи, оставил деньги под лоскутной салатовой салфеткой и вышел из заведения. <i>— Что бы мы ни делали, всегда есть такая точка, после которой наши действия становятся необратимыми. Точка невозврата. Момент, после которого уже нельзя повернуть назад. В тот день я продумывал создание своей точки невозврата, понятия не имея о том, что она уже давно начала своё существование по инициативе кое-кого другого.