Haemoglobin

Киришима снял с себя ремешок гитары и подошёл к Бакуго, не больше остальных зная, что сейчас нужно сказать. Для начала он просто поздоровался. Парни тоже подошли, протянув неловкое «привет», но руку пожать не решились. Урарака снова сделала этот свой жест двумя пальцами, а Тсую просто улыбнулась. Затем все по очереди представились. Бакуго выглядел так, словно хотел, чтобы всё это поскорее закончилось, хотя всё, на самом деле, и закончилось, а он только что пришёл. Похоже, Кацуки не ожидал такого скопления народа, может, поэтому и пришёл так поздно. А может, и потому что просто не умел не опаздывать. — Ты же потом нам расскажешь… — Каминари натянуто улыбался остальным, пока шептал всё это на ухо Киришиме, — как так вышло, что ты втёрся в друзья к Кацуки Бакуго? — Мы ещё даже не друзья, — так же тихо ответил Эйджиро. — Да плевать. Ты понимаешь, о чём это я. Урарака, уловив всеобщую неловкость, предложила всем сходить поесть пиццы в ресторанчик неподалёку. Сэро согласился, сказав, что после резиновых вафель Киришимы вкусная пицца становится вкуснее втройне. Сам Эйджиро, посмотрев на выжидающего Бакуго, отказался, невзирая на всю свою любовь к «Lost Pizza Co». Каминари сначала тоже хотел остаться, но Сэро схватил его за локоть и что-то шепнул на ухо. Тот ещё поупирался, что-то твердя про Бакуго Кацуки, но затем согласился, и они распрощались. Киришима хлопнул себя ладонью по лбу. — Люди тебя боятся, — он вздохнул и закрыл дверь гаража, попутно собирая весь мусор и скидывая его в мусорный бак. — Тебе тоже стоило бы, — Бакуго вошёл внутрь и упёрся плечом о стену, вместо того, чтобы шлёпнуться на диван вслед за Киришимой. Странно, что он не ответил что-то в духе: «Ты тоже боишься», потому что осознание, что он ни разу не чувствовал страха к этому парню пришло к Киришиме только сейчас. Даже в их первую встречу он отчаянно ринулся вперёд, поражённый тем впечатлением, что произвёл на него Кацуки. Он боялся чувств, которые вызывал в нём Бакуго, боялся отказа, боялся неудачи, но самого Бакуго — никогда. Киришима заказал пиццу по телефону, и никто не посчитал это странным. Кацуки окидывал взглядом гостиную с таким скучающим видом, что Эйджиро задался вопросом: чего он ждёт? То есть, окей, допустим, он ненамеренно пришёл так поздно, так почему же остался с ним наедине? Может, просто не любит большие компании? Неловкости в молчании не было, но Киришиме всё равно хотелось задать уйму вопросов, просто он не знал, как именно к ним подойти, поэтому задал наиболее интересующий: — Так значит, ты остаёшься в Мемфисе? — Я уезжаю на следующей неделе, — Бакуго сложил руки на груди. Киришима почувствовал себя хреново. Он засунул телефон в карман и еле оторвал взгляд от чайника, который так и не включил. — Расслабься, дерьмоволосый, я шучу, — Бакуго усмехнулся, сдвинув брови. — Но видел бы ты своё лицо. Такое чувство, будто у тебя хомячок сдох. Эйджиро почувствовал себя ещё хреновее, потому что дал понять, что его задели. Нет, не так. Бакуго так ответил, потому что уже знал, что его это заденет. — Я останусь на неопределённое время, а дальше — хрен знает. Прекрати уже вести себя так, словно у тебя дом сгорел. Ты меня бесишь. Чайник наконец-то удалось включить. Киришима сделал глубокий вдох и приготовил чашки. В голову начали приходить воспоминания о сегодняшнем сне, и он успокоился.  — Я написал новую песню. Он совсем забыл, что гитара стояла прямо за диваном, а не лежала на кровати в его комнате, и зря попёрся на второй этаж. Зато, вернувшись, увидел, что Кацуки наконец-то приземлился на диван и теперь во всю рассматривал его инструмент, а потом сам протянул его Киришиме. Эйджиро присел рядом, подогнув одну ногу, и прочистил горло. Проигрыш занял у него намного больше времени, чем раньше, потому что он никак не мог сосредоточиться. Он вспомнил, что репетировал эту песню ещё с самой ночи, так что взял в себя руки и запел. Бакуго отчего-то на него не смотрел. Он сложил руки за головой, откинулся на спинку дивана и пялился в потолок. Так было легче. Киришима смотрел на дрожащие гитарные струны и мягко пел, словно вытаскивал эту звёздно-холодную атмосферу из сна и наполнял ею комнату. Он взглянул на Бакуго только на последнем припеве, отмечая, что что-то в нём всё-таки изменилось. Он закрыл глаза. Возможно, он знал, что они останутся наедине, поэтому так усердно проигрывал её уже который раз. Возможно, поэтому ещё никому не сказал о своём новом детище. Он ждал одобрение Бакуго. Его пальцы, уже уставшие от струн, были перемотаны пластырями, но Киришима был слишком напорист. Давил глубже, усерднее, не хотел, чтобы это помешало тому звучанию, которое он запомнил с самого начала. — Что-то я не слышал, чтобы вы её репетировали, — Бакуго так и не перевёл взгляд с потолка. — Никто о ней ещё не знает. Кацуки так ничего и не сказал о песне, но Киришима понял: он пришёл далеко не тогда, когда перепрыгнул через забор и оказался рядом с ними. Он ждал, пока они закончат. Чайник закипел, и, убрав гитару, Киришима разлил им по чашкам кипяток, наблюдая, как он окрашивается в тёмно-оранжевый, почти коричневый, цвет. Ему вдруг стало так непередаваемо хорошо. — Я назвал её «Grand Canyon». Хотел, чтобы ты первым услышал, — он признал это. — Красиво поёшь, — Бакуго засунул пальцы в волосы и слегка оттянул их назад. — Для солиста второсортной гаражной группы, естественно. Он добавил последнюю фразу намеренно громко, а потом отвернулся, и Киришиме вдруг пришло в голову, что злиться для Бакуго — это как для Каминари не спать. Что-то вроде естественной среды обитания. Комплименты, очевидно, Бакуго не любил, оттого и не делал, так что было приятно вдвойне. Пусть даже в такой манере и с ненужными дополнениями, но он всё-таки сказал, что думает. Наверное? На секунду Киришиме даже показалось, что Бакуго видит всё то же, что снилось ему. Подводит голову к потолку, закрывает глаза и представляет необъятное звёздное небо. А потом, на припеве, мысленно кричит, точно так же, как и тогда, вплетаясь в слова песни и звуча вместе с Эйджиро. — Что это за хренотень в углу? — но Бакуго оставался Бакуго и вряд ли на самом деле видел всё то, что хотел ему показать Киришима. — Фотоаппарат. Он полароидный. Я обычно завешиваю важными для меня фотокарточками стену в комнате, хочешь посмотреть? Дерьмо. Сказал и забыл подумать. Всё это время Киришима не подпускал никого к своей комнате и на метр, а теперь вот так просто выпалил приглашение туда зайти. Хотя, если так подумать, хочет ли он, чтобы Бакуго туда вошёл? Это ведь будет даже больше, чем просто выворачивание души наизнанку. Готов ли он? — Определённо, да. Я тогда ещё не понимал, но, оказывается, уже давно подписал контракт с Бакуго Кацуки на собственную душу. Бакуго с абсолютным отсутствием интереса взглянул на фотоаппарат в руках Киришимы и по привычке нахмурил брови. — Нет. Это, блять, странно. Киришима положил фотоаппарат обратно и сделал глоток чая. Он совсем не обратил внимание на то, как действительно странно это может прозвучать. Типа, вот они сидят наедине, болтают о том, какая второсортная-гаражная-группа у Киришимы, а потом он приглашает Бакуго в свою комнату. Будь Кацуки немного, хотя бы немного с чувством юмора, он бы ответил что-то вроде: «Мы ещё слишком мало знакомы». От неловкости Киришиму спас звонок в дверь. Он всучил доставщику пиццы смятые пятнадцать долларов и попрощался. В тот день Киришима и узнал, что Бакуго Кацуки считает пиццу с ананасами самым большим извращением. Кацуки сидел на диване неподвижно, и, если раньше он пялился в потолок или окидывал взглядом содержимое комнаты, то теперь неотрывно смотрел на Киришиму. Он молчал и слушал от неловкости болтающего без умолку Эйджиро, состроив своё привычное раздражённое выражение лица. Иногда его глаза плавно перебирались к пальцам Киришимы, что теребили край клетчатой красной рубашки, затем снова возвращались к его глазам, на которые то и дело спадали непослушные красные волосы. — И тогда я тоже решил замолчать. Взять Бакуго его же оружием. Думаю, мы оба тогда прочувствовали изменение атмосферы. Так часто бывает, когда не очень хорошо знакомые люди, наконец, чувствуют себя комфортно рядом друг с другом, но и это было не то. Тут скрывалось нечто другое, и, кажется, Бакуго тоже отчётливо это понимал. К пицце так никто и не притронулся. Бакуго снова протянул гитару Киришиме. — Сыграй её ещё раз. Он боялся выказать удивление, чтобы не спугнуть Бакуго, поэтому молча взял протянутый инструмент и глубоко вздохнул, прикрывая глаза и ударяя по струнам. Эйджиро думал, что если Кацуки будет смотреть на него, то он в жизни не сможет сосредоточиться, а оказалось, что играет он даже лучше, чем в предыдущий раз. Он тоже смотрел на Бакуго, чтобы не уступать ему. Иногда поглядывал на струны, а затем, на припеве, снова поднимал взгляд, чтобы прочувствовать бегающие по коже мурашки. С того раза не изменилось ничего и изменилось всё сразу. Он закончил играть и едва облизал пересохшие губы. — Бакуго, я… У него зазвонил телефон. И он в жизни бы не поднял трубку в такой момент, особенно от Шинсо, но, как бы парадоксально это не звучало, поднял он её именно потому, что звонил Шинсо. А всё дело в том, что Шинсо никогда не звонил. Он просто приходил домой к Киришиме, и совсем не из-за того, что жил напротив. У него было что-то вроде негласного правила. А теперь он спросил разрешения прийти. И Эйджиро понял — случилось что-то невообразимо дерьмовое. — Я не знаю, к кому ещё могу обратиться. Прости, просто… — кажется, он даже всхлипнул, — у меня проблемы. Я признался своему преподавателю по общей психологии, а по- У Киришимы вырубился телефон. Он попросил у Бакуго минутку, чтобы сбегать за зарядкой, которая, в отличие от гитары, точно осталась в комнате наверху. Кацуки только кивнул, но когда Эйджиро вернулся обратно, его на месте уже не оказалось.