Haemoglobin

Киришима сделал кофе. Себе заварил ещё одну чашку чая, а Шинсо принёс огромную кружку, доверху наполненную адской чёрной жижей. Как он и любил. Шинсо молчал. Он сразу же схватился за кофе и сделал два глотка, обжигая язык. Сидел он как-то зажато, пялился в окно, безумно уставший и смотрящий куда-то сквозь. Киришима знал этот взгляд. — Что там? — спросил он. — Там, куда ты пялишься. О чём ты думаешь? Эйджиро прекрасно понимал, что спроси он, куда Шинсо сейчас смотрит, тот, отвернувшись, не помнил бы даже, что видел перед собой, поэтому он сразу перешёл к сути, желая, наконец, покончить с этим гадким тягучим молчанием. — Я признался своему преподавателю по общей психологии, — монотонно пробубнил Шинсо. — Это я уже слышал, и что дальше? — Это мужчина. Киришима слегка нахмурился, не понимая сути проблемы. В этом что, и заключался весь сыр-бор? — Я думал, сейчас уже никого не удивишь отношениями между двумя мужчинами. Вы, детишки, слишком переживаете по этому поводу. Почему бы просто не расслабиться и не наплевать на тех, кто настолько не востребован, что сам заглядывает в чужую постель? — Киришима почесал затылок. — Поверь мне, то, что ты признался преподавателю, намного хуже того, что это мужчина. В смысле… здорово, если твоему преподу начхать на правила субординации, но в таком случае, я так полагаю, ты бы сейчас здесь не сидел. — Понятия не имею, я сбежал сразу после того, как признался, — Шинсо внезапно вздохнул и отвернулся к окну, зажав кружку в руке. — Яойорозу Момо. Это наша староста. Самая лучшая студентка на всём потоке. Думаю, я просто приревновал. Думал. Как будто он в подобной ситуации вообще мог думать. Нет, далеко нет — он понятия не имел, что делать, и это было единственной правдой на данный момент. Почему Киришима говорил об этом? Потому что сам понимал его, как никто другой. С Шинсо они были знакомы ещё с детства, но знали друг о друге только то, что сами видели. Будучи друзьями уже больше шестнадцати лет, они не продвинулись дальше отметки «хорошие знакомые», и оба это понимали. — У меня достаточно друзей, но я не могу обратиться ни к одному, случись что. Знаешь это чувство? Я вечно прихожу к тебе, понятия не имею, почему. У меня такое чувство, что я сбегаю сам от себя… «…К такому же потерянному человеку» — вот, что он не договорил. Шинсо никогда не производил впечатление человека, не способного разобраться с собственными проблемами, но, кажется, у каждого в жизни случаются ситуации, из которых он не может найти выход самостоятельно. Шинсо всегда оставался для Киришимы шестнадцатилетним. И пусть прошло уже три года с тех пор, как ему не шестнадцать, он почти не изменился. По-прежнему любил видеоигры, по-прежнему не слазил с кофе и по-прежнему оставался загадкой. — В какой-то степени я рад, что признался. Что бы я ни делал и куда бы не шёл — всё становилось рутиной в считанные секунды. Университет, работа, компьютерный клуб. Всё надоело до такой степени, что я готов был лезть на стену от скуки. А когда пришёл он, знаешь, заявился неожиданно, с порога заявив, что прежний преподаватель вышла в декрет, и теперь мучаться с нами придётся ему, — я будто выпал из реальности. И пусть всё осталось прежним, но окрасилось в новые оттенки. Да, не самые приятные — я вечно был в раздумьях, и одногруппники перестали узнавать во мне меня, но я, наконец-то, ожил. — Боль лучше всего остального заставляет чувствовать себя живым, хах? Киришима видел, как Шинсо общался с другими. Такое чувство, будто он когда-то построил для себя образ и теперь решил во что бы то ни стало ему следовать. И образ этот, эта странная холодная оболочка, казались для Эйджиро чем-то абсолютно чужим и одновременно чем-то знакомым, близким по смыслу. — Ты не понимаешь, он во всех отношениях, м-м… другой? В смысле, ему, кажется, наплевать на нас, да и вообще на всех в мире, он неприветливый и хмурый, но в нём есть что-то вроде искры. Чёрт, совсем не знаю, как правильно это назвать. Я ещё не встречал таких людей. И пусть медленно, но уверенно мысли о нём ведут меня к самоуничтожению — я не могу перестать думать, — а потом Шинсо выстрелил в голову. — Что мне делать? Киришиме внезапно захотелось принять горячий душ и закурить прямо там. Он болезненно схватился двумя пальцами за виски, а потом всё же закурил, но в комнате, достав пепельницу из выдвижного ящика. Это один из тех моментов, когда тебе плевать, о что затушить сигарету — о пепельницу, о стол, или вовсе кинуть её прямо в кружку с чаем. Он пялился на то, как ровно дым поднимается вверх, а потом закручивается в кудрявые кольца и устремляется к открытому окну. — Понятия не имею. Но если найдёшь ответ на этот вопрос, обязательно дай мне знать. В душе он всё-таки закурил. Ещё дюжину сигарет спустя. Присел на корточки, положил голову на колени и отвёл руку в сторону, чтобы до ужаса горячая вода не попадала на дымящую сигарету. Он подставил голову под струю, зажмуривая глаза и стараясь не думать о той огромной куче вопросов, так саднящих его мозг. Наслаждение так себе. Через два часа после ухода Шинсо до Киришимы дозвонился запыхавшийся (кажется, он обмолвился о том, что не помнит, где припарковал машину, и даже рассмеялся), но довольно заинтересованный владелец «C C Blues Club», вывалив рассказ о том, как давно он следит за деятельностью Post Mortem и как чертовски они ему нравятся. Мужик болтал так много и так часто смеялся, что Киришима каждые тридцать секунд мысленно поторапливал его, жаждая перейти ближе к делу. В какой-то момент он даже подумал, что звонок этот — не более, чем фанатская деятельность, а не деловое предложение. Однако, к счастью, ошибся. Мужик, только к концу разговора представившийся типичным мемфиским именем — Крис, позвал Post Mortem на «UltraViolet Party» уже завтра вечером, не забыв при этом кучу раз повторить: «И помните, это первая «UltraViolet Party» для «C C Blues Club». Сюда приходят потанцевать. Так заставьте их потанцевать так, чтобы они ног не чувствовали». Окей, Крис, Post Mortem получают такие пламенные речи перед каждым выступлением, не стоит думать, что своими фразами ты сможешь выделиться и этим самым срезать гонорар. Но Крис, оказывается, так вовсе не думал. Он распланировал завтрашнюю вечеринку на огромное количество народа, поэтому обещал довольно приличную сумму. Киришима согласился, но после тридцатиминутного разговора всё же скинул контакт Сэро, чтобы тот пробил клуб по статистике. Эйджиро вышел из душа, невольно содрогаясь прохладному воздуху вне стен ванны. Он снова вернулся в гостиную и тут же опешил. Всегда ли она была такой пустой? — Всё менялось слишком быстро. Мне требовались минуты, а не дни — настоящая пытка. Я перестал любить одиночество и свой бренный дом уже после первого визита Бакуго. Киришима всё же отдался своим мыслям. Знал, что это произойдёт. Он упал на кровать в своей комнате и за мгновение до того, как потянулся к гитаре, внезапно в деталях вспомнил все эти два часа наедине с Бакуго, после которых он просто исчез. Он слышал, что Шинсо хочет прийти, уверял себя Киришима, но все варианты были из разряда «может быть», а это никак не спасало ситуацию. Он снова занялся недавно написанной песней, уверяя себя, что теперь может продемонстрировать её народу. Хотелось бы сыграть её на следующем выступлении, но до него оставались сутки, а она даже не была отрепетирована всем составом. И хотя Киришима мог сыграть её в акустике — он даже не рассматривал этот вариант. Из лиричного в песне были, может, отчасти, слова, но вот всё остальное предназначалось для зажигательного исполнения вместе с басами и барабанами, а менять он ничего не хотел. К тому же, был ли реальный смысл исполнять её завтра? Бакуго Кацуки просто ушёл из его дома по непонятной причине, и Киришима абсолютно не знал, увидит ли он его вообще когда-либо, что и говорить о завтрашней вечеринке. Эйджиро разогрел последние куски пиццы в микроволновке и полил кактусы. Он сел за пианино, протерев пыльные клавиши длинным рукавом кофты. Сейчас больше всего на свете хотелось, чтобы полил дождь и смыл все его мысли и воспоминания. Киришима бессмысленно стучал по клавишам, пока отдельные ноты не начали срастаться в мелодию, которую он решил не записывать, а просто запомнить. Он был уверен, что запомнит. Он думал о Шинсо и думал о себе — в какой-то степени. То есть, разве то, в чём сейчас пребывал Шинсо, не являлось его собственной ситуацией? Только сам Шинсо отчаянно искал выход, а Киришима всё никак не мог найти вход. Голова у него разболелась настолько, что он спустился в гостиную и забил косяк, позволив себе, наконец, уплыть в мыслях, просто потому что теперь они не приносили никакой боли. Он читал книгу или смотрел телевизор — теперь и не вспомнить. Картинки так отчётливо стояли перед глазами, что различать прочитанное от увиденного становилось чертовски трудно. Ему не хотелось прекращать играть на пианино, оно таинственным образом связывало его с Бакуго каким-то до чёртиков ровным светлым лучом во всей этой тёмной пучине неопределённости. Может, Кацуки был из тех людей, кто сразу понимал, стоит ли ему вообще тратить своё время на другого человека? Может, Киришима его чем-то спугнул? Может. Слишком много этого слова теперь летало вокруг. «Он во всех отношениях другой. Неприветливый и хмурый, но в нём есть что-то вроде искры. Чёрт, совсем не знаю, как правильно это назвать. Я ещё не встречал таких людей». Заткнись. Только без этого, прошу, заткнись, заткнись, заткнись. «И пусть медленно, но уверенно мысли о нём ведут меня к самоуничтожению — я не могу перестать думать». — Чёрт бы тебя побрал, Шинсо, — Киришима рассмеялся, а потом снова повалился на кровать и зажал глаза двумя ладонями, чтобы не расплакаться. Наконец, все его вопросы вырвались наружу глухим долгим криком в одном простом «почему?». Он отвернулся к стене, долго наблюдая за тем, как огни гирлянд расплываются в его убитых глазах, и не знал, что думать. С недавних пор он жил от встречи до встречи с надеждой в душе, поэтому теперь не мог позволить себе уничтожить её. Киришима отчётливо помнил, что совсем не видит снов под травой, поэтому так отчаянно мечтал уснуть. Да, голова болеть перестала, а от каждой выкуренной сигареты его накрывало ещё больше, но уснул он только спустя два часа метаний от пианино к кровати и нескончаемого потока мыслей. Утром дела обстояли ещё хуже. Кто-то беспрерывно сигналил под его окном вот уже двадцать минут, и если сначала Киришима пытался игнорировать навязчивый шум с помощью подушки, под которой спрятал голову, то спустя всего три минуты подскочил с кровати, прочувствовав всю боль отходняков в виде ноющих мышц. Он выглянул из окна, совершенно не беспокоясь о внешнем виде. Растрёпанный, сонный, в белой футболке и красных клетчатых пижамных штанах, тут же сощурившийся от яркого солнца, но пронизанный холодным утренним воздухом. На часах было семь утра, он лёг спать несчастных три часа назад. Весь сон как рукой сняло. Он быстро спустился по лестнице вниз, зачем-то схватив свой полароидный фотик, и выбежал на улицу, сначала пряча руки за спину, а затем, стоило лишь подойти чуточку ближе, выуживая фотоаппарат и щёлкая затвором. — Какого хрена ты, блять, делаешь? — Бакуго разомкнул сложенные на груди руки. Эйджиро и сам понятия не имел, что творит. Он знал, какая бакуговская реакция последует за этим действием, но всё равно сделал то, что так внезапно посетило его голову. Наверное, он просто боялся, что Кацуки снова уйдёт, и поэтому решил запечатлеть этот момент навечно. Киришима проявил снимок, махая им в воздухе. На нём Бакуго стоял у своего чёрного шикарного мотоцикла в своей не менее шикарной чёрной косухе и смотрел прямо в камеру. Бодрый, но по привычке нахмуренный, с банкой спрайта в руках и в тёмных солнечных очках. Если бы Киришима признавал идеальность, она явно ассоциировалась бы у него с Бакуго Кацуки. — Это твоё наказание за то, что просто исчез, ничего мне не сказав.