Haemoglobin

You Are In My September! — There Are No Atheists In The Foxholes

— Первый раз за всё время терапии вижу, чтобы ты плакал. Киришима сходу швырнул кипу книг, лежащих на полке. Следом полетел горшок с дурацким фикусом. Он залетел на кухню и раскидал все бумажные полотенца, а затем распинал стулья. Стаканы полетели следующими. Больше сил сдерживать вырывающиеся всхлипы не было — он разрыдался и закричал во всю глотку, медленно скатываясь по стене и цепляясь пальцами в мокрые волосы. В мыслях всплывали только красные горящие глаза и это отчётливо виднеющееся отвращение. Полная остановка времени, глухие слова и болючий удар прямо в живот. Воздух потяжелел настолько, что глотать его теперь было невозможно. Приходилось ловить его короткими вдохами и одновременно сдерживаться, чтобы не блевануть прямо посреди клуба. — Не смей попадаться мне на глаза больше. Он зажал рот ладонью и пнул ногой валяющийся рядом стул. Поджал колени, обхватил их двумя руками и опустил голову, бессчётное количество раз содрогаясь от всхлипов. Кричать хотелось неимоверно, но горло саднило так сильно, что ему с большим усилием удавалось даже глотать. Киришима вряд ли когда-нибудь забудет, как всё остановилось. Как Бакуго Кацуки вытер рукой губы, а затем, оголив зубы в оскале, развернулся и поспешно скрылся в толпе. Никто, казалось, не придал этому никакого значения, но у Киришимы всё просто вмиг обрушилось маленькими, размером с ноготь, осколками. Он стоял посреди огромного сборища народу, тут же протрезвевший, и понимал, что от ощущения абсолютного одиночества в такой кучной толпе никак не избавиться. Пришлось разрешить апатии временно овладеть собой, чтобы не закричать прямо посреди танцпола. Он не искал Бакуго, теперь он вряд ли когда-нибудь избавится от мысли, что ему это не позволено самим собой. Киришима двигался вперёд с отсутствующим выражением лица и со стеклянными глазами. Он не слышал никого, кто пытался докричаться. Просто медленно шёл к выходу, а потом, стоило выйти на улицу, сорвался с места и помчался к дому так быстро, как только мог, хлюпая мокрыми вансами по лужам. Дождь постепенно усиливался. — Первый раз я закричал тогда, когда почти добежал до дома. Не выдержал, наверное. Теперь смутно помню. Помню только, как свалился на колени и глухо завопил в кулак. Мне было, понимаете, никак. Но самое хреновое, наверное, было то, что я не жалел. Не мог себе позволить. Я хотел поцеловать Бакуго, и никогда бы себе не простил, если бы всё-таки не сделал этого. Но тогда я не понимал всё в полной мере. Я не жалел о содеянном, да, но от этого чувствовал себя ещё паршивее. Киришима на трясущихся ногах поднялся наверх, заходя в свою комнату и тут же натыкаясь на почему-то такую ненавистную гитару. Хотелось разбить её в щепки, а потом сжечь дотла, но вместо этого, он, как обезумевший, напевал под нос строчки из недавно написанной песни и разрывался в рыданиях ещё больше. — Я крушил всё подряд. Мне хотелось бежать и бежать так далеко, как могут унести меня ноги, пока я не свалюсь без сознания в изнеможении. Я разгромил половину кухни и разбил все горшки с цветами в гостиной, но всё никак не мог себе даже позволить коснуться фотографий в своей комнате. Я был на дюйм от того, чтобы вскрыть вены или поджечь дом, оставаясь внутри, кто знает. Я сказал, что помню произошедшее тогда смутно, но забыть это до конца всё равно никогда не смогу. Открывая один за другим ящики, он искал грёбанную аптечку, искал спасение, искал хоть что-нибудь. Но на деле же искал вариацию событий, где Бакуго Кацуки не говорит ему: «Не смей попадаться мне на глаза» и не выражает взглядом самое неистовое отвращение. Киришима закинул в рот кипу успокоительных и запил водой из стоящей рядом бутылки. Пусть даже они превратят его в овоща — плевать, главное уснуть как можно скорее, главное отпустить всё хотя бы до половины. Ему не нравилось чувствовать, но он до сих пор не мог заставить себя скучать по тем временам, когда не ощущалось ничего — от радости до желания жить. И это было хреново. Хотел почувствовать себя живым? Получай. Ничто так этому не способствует, как огромное желание поскорее сдохнуть. — Это называется амок. Это страх. Киришима дополз до кровати и свернулся на ней клубочком, подавляя в себе потребность схватиться за очередной будущий разбитый предмет. Он лежал в темноте, не имея никакого желания включить гирлянду и что-то из мягкой музыки на фоне, громко плакал, дожидаясь, пока головная боль в сумме с успокоительными, наконец, выполнит своё дело. И это сработало. Киришима уснул уже через тринадцать минут с засохшими на щеках слезами, не забыв отправить смску Шинсо. Киришима Эйджиро, 4:05AM Ты всё ещё ищешь ответ на свой вопрос? Я нашёл. Что тебе делать? Перестать стараться. Утро выдалось вечером. Киришима проснулся к восьми, проспав шестнадцать часов. И если значения слово «разбитый» можно было выразить словами, то у Киришимы оно выражалось опухшим лицом, ужасно болящей головой и абсолютной апатией. На этот раз неподдельной. Он слонялся по дому, с грустью осознавая, что у него даже нет сил на уборку. Единственное, что он мог — это заварить чай, чтобы горло перестало так адски болеть. От сигарет отказываться, конечно же, никто не собирался. У Киришимы не было ощущения, будто у него вырвали какую-то значимую часть, нет, — она всё ещё была на месте и жгла так сильно, что он продолжал иногда задыхаться. Да, агрессия ушла, вместе со всеми остальными эмоциями, но зияющая пустота внутри была отнюдь не каменной и холодной, а скорее, ноющей и жгучей. Она была острой — протыкала лёгкие, задевая сердце, наматывала на себя желудок и закрывала доступ к кислороду. От неё тряслись руки, а стопы словно протыкали тысячи иголок. Киришима лежал на кровати, будто не имея возможность, а не желание делать что-то ещё. Он курил прямо в своей комнате, которая раньше была обителью атмосферности и одухотворения, а теперь же… просто комнатой. Он выключил телефон, закрыл все двери, выходя из дома только тогда, когда требовалось выйти в супермаркет за упаковкой чая и новой пачкой сигарет. Дни проходили уныло и дождливо. Киришима только и делал, что спал, курил и пил чай. От амфетамина пришлось отказаться — прерогатива вечного бодрствования отнюдь не радовала. Наоборот. Ему нравилось спать как можно дольше. Пусть от этого и болела голова, зато сны ему не снились, и он мог перестать думать обо всём на свете хоть на некоторое время. Поэтому он забивал косяки один за другим. Так время летело быстрее, так он мог залипнуть в какой-то старый чёрно-белый сериал с таким интересом, какого в жизни не испытывал. А на сосущее чувство в животе ему было давно наплевать. Кусок в горло не лез от слова совсем, и никакая травка этому поспособствовать не могла. Киришима исхудал и вовсе отчаялся. И если раньше его искомым ощущением было ощущение жизни, то теперь он хотел хотя бы себя прежнего. Пусть не такого уж и общительного, пусть потерянного и вечно ищущего вдохновения, но себя. Не свою жалкую бездушную оболочку без вообще каких-либо желаний. Себя. Первым его нашёл Нейто. Вернее, Киришима позволил Нейто себя найти. Тот просто постучал в дверь, видимо, с первых телефонных звонков осознав их тщетность. Киришима открыл. Пусть не сразу, а докурив свой косяк, но всё же повернул защёлку замка, увидев в дверной глазок знакомое лицо. Нейто не смотрел с жалостью, сочувствием и прочей чепухой. Он спросил не живёт ли по соседству с Киришимой какой пчеловод, потому что его лицо «такое пиздец опухшее, чувак». Киришима не ответил, но почему-то стало на одну сотую легче. Нейто плюхнулся на диван. — Так ты всё-таки гей? — он пялился в телевизор и улыбался, заведя руки за голову и устраиваясь поудобнее. — Или ты вывел новую ориентацию? Ну знаешь, те, у кого встаёт только на Бакуго Кацуки. — Откуда ты… — Сэро. Ты глупый, если думаешь, что никто не понимает в чём дело. И всё не потому что окружающие такие проницательные, а потому что ты как открытая книга. Как этого избежать? Не знаю, попробуй не пялиться так откровенно и носить очки, чтобы восхищение в твоих глазах было хоть на одну тысячную не таким явным. — Так Сэро видел, как мы с Бакуго целовались? — Вы целовались? — Чёрт. На самом деле это было абсолютно неважно. Киришима бы всё равно ему всё рассказал, попросту потому что Нейто не стал бы учить его, как нужно жить правильно, он просто бы ответил что-то — Киришима никогда не знал, какой фразы от него ожидать — в своей манере, а манера Нейто ему очень подходила. Вот он всё и вывалил, окутанный мягким дурманом только что выкуренного косяка. Нейто курил сигареты с интервалом в три минуты, и Киришима подумал, что в нём сейчас не меньше полки амфетамина. Он выглядел бледно и похудел ещё больше с их последней встречи, а острые скулы и круги под глазами выдавали его с потрохами. Но Нейто знал об этом. И ему было плевать. — Там такой переполох. Все думают, что ты помер. Киришима вздохнул. Он хотел спросить у Нейто какое сегодня число, но подумал, что это абсолютно гиблая затея. Как будто он сам не знал: с того дня прошла неделя и два дня. — Я посмотрел «Касабланку» двенадцать раз, — вдруг выпалил Эйджиро, потому что мультики в его голове внезапно заставили Нейто преобразиться в Ильзу Лунд. Или потому что больше не мог говорить о Бакуго Кацуки. — Мне больше всех нравится капитан Луи Рено. «Ты обчистил церковную кассу? Или увел у сенатора жену? Мне больше нравится думать, что ты убил кого-то. Во мне живет романтик», — Нейто поднял бровь, как это в своё время делал Рено. Больше он к этой теме не возвращался. Разговаривать с кем-то — даже, отчасти, с Нейто — для Киришимы теперь чудилось таким неправильным. За эти девять дней он привык лежать и пялиться в потолок, прокручивая разговоры в голове, а не создавая их. Киришима стал ещё более нелюдимым, чем прежде, хотя это и казалось невозможным. Теперь он выходил в магазин в капюшоне и каждое слово произносил так, будто надел супер неудобные штаны. Дни не менялись, солнце не выходило. Иногда, конечно, хотелось включить телефон, но какой в этом толк, если нужного номера в списке пропущенных всё равно не будет? Хотя, откуда ему вообще знать про «нужный» номер. Будто Бакуго Кацуки вообще давал ему свой номер. Просто… это несправедливо. Он просит сыграть ему ещё раз, а потом исчезает; показывает суть настоящей свободы, а потом говорит не попадаться ему на глаза. Он привлекает к себе, а затем отстраняет пинком ноги. И Киришима не знает, что делать. Даже не так — Киришима больше не знает, позволено ли ему вообще что-либо делать. Нейто снова закурил. Он посмотрел на Киришиму и понял, что находятся они в совсем разных вселенных. Для Нейто серость и угрюмость обстановки были просто рисунком на бумаге, а Киришима же, в свою очередь, в этом жил. Он накуривался и ужасался образов, что возникают в его голове, когда он закрывает глаза. А когда снова их открывает — они перебираются в реальность. Эйджиро зажмурился, а потом часто заморгал, как будто его поразила внезапная головная боль. За девять дней он так и не смог отпустить всё, так и не смог переключиться и продолжить жить дальше. — Любил ли я его? Быть не может, слишком рано для этого. Поймите, док, я отыскал в Бакуго свою музу и не задумывался об отношениях в таком ключе, а значит, логичнее было бы просто оставить эту затею и снова выйти на тернистую тропу поиска вдохновения. Так твердил мой мозг в то время. Но сердце… Сердце уже тогда знало, что я лгал самому себе. — И что ты предпринял? — То, что предпринимает абсолютное меньшинство. Отнял у сердца какое-либо право голоса.