Haemoglobin

Киришима знал, что какие-никакие, но безмятежность со счастьем — это привилегия лишь одного дня. Знал, что солнце не будет светить вечно, и город снова накроет туман и уже ставшая рутинной пасмурная погода. Он вздохнул и поправил галстук, слегка затянув его. Волосы были собраны, натёртые лаковые туфли блестели, а пиджак чёрного костюма слегка великоват. Куплен на выпускной его матерью, но ни разу не надет. Всё это было совсем не в стиле Киришимы. Он сложил гитару в чехол и вышел из дома. Влажный воздух обещал сделать его волосы чем-то ужасным, но его это не волновало. Эйджиро впервые пожалел, что не надел куртку. Сэро и Каминари ещё не было, машины не стояло. Он вытащил телефон из кармана и набрал сначала Денки, а потом и Сэро. Никто из них не ответил. Из-за плохой погоды гитара могла расстроиться, он крепко сжал ремешок от чехла. — Какими были ощущения? Дерьмовыми, док. Я даже не знал, что отец Шинсо болел. Не знал ни о его жизни, ни о том, что в ней происходит. В детстве мы были так близки, и он всё ещё продолжал тянуться ко мне, а я только и делал, что отталкивал его. У меня всё больше и больше опускались руки. — Садись, чего застыл? — из транса Киришиму вывел голос Денки. Он словил себя на мысли, что просто завтыкал в землю, не заметив, как подъехал минивэн Сэро. Ребята тоже были в костюмах, как и полагается. На Сэро даже были запонки. В салоне царила тишина. Эйджиро уместился на заднем сидении и тут же развернулся к окну. Играло какое-то старьё, кажется, песня «Apologize» группы One Republic. Даже песни сегодня были словно на подбор грустные, будто всё вокруг кричало о трауре. Киришима с Сэро взглянули на Каминари, когда тот, словив микросон, чуть не ударился головой о бардачок. Он снова плохо спал. Выглядел ещё хуже. Никто не стал ни о чём спрашивать, все и так знали, какой ответ последует. «Кошмары замучили». Будто бы это было правдой. Чтобы снились кошмары, нужно хотя бы засыпать, Каминари. Машина остановилась уже через двадцать минут поездки. Эйджиро поёжился. Начал моросить небольшой дождь, он не брал с собой зонтик. Да и толку — через пять минут он всё равно снова сменится сыростью. Уличную серость не совсем разбавляла толпа в чёрных одёжках. Большинство женщин с носовыми платками, почти все мужчины с поникшим выражением лица. Отец Шинсо был поистине хорошим человеком, поэтому, как и все хорошие люди, имел совсем нелёгкую судьбу. Сам Шинсо разговаривал с матерью. Киришима слышал, как она извинялась за то, что не была рядом всё это время. Мать Шинсо ушла от его отца, когда Хитоши было восемь. Уехала в Атланту, которая в штате Джорджия, устроилась на работу, а позже нашла себе нового мужа. За все эти одиннадцать лет Шинсо видел её лишь три раза. — Он словно изменился, — Сэро засунул руки в карманы брюк. Он был чертовски прав. Эйджиро и сам заметил, как всего за пару дней Хитоши помрачнел. И дело вовсе не в увеличившихся синяках под глазами или теперь уже вечно опущенных бровях — его взгляд потускнел. Абсолютно отсутствующий, серый, безжизненный. Он стал похож на взгляд… Киришимы. Так смотрят только тогда, когда теряют смысл жизни. Даже его слова теперь казались какими-то тяжёлыми и громоздкими, будто бы Шинсо с превеликим трудом давалось их выдавать. — Я чувствовал ответственность, будто во всём происходящем виноват я. Мы жили по соседству — друг напротив друга, неужели я не мог заметить изменений? Его отец не так часто выходил из дома, а Шинсо выглядел уставшим и поникшим. Но молчал. Он молчал, потому что я не спрашивал. Шинсо взял микрофон и встал напротив всех. На нём был чёрный макинтош и отрешённое выражение лица. Ben Cocks — So Cold — Мой отец не любил прощания и тем более прощальные речи. Он был человеком, который прощал всё и всех, ни на кого не держал зла. Всю жизнь я хотел быть похожим на него. А он всю жизнь мечтал увидеть, как я закончу университет, найду человека, с которым захочу провести всё оставшееся время, и буду счастлив. Я не смог стать даже на каплю таким же, как он, а он не успел посмотреть на всё то, о чём так мечтал. Киришима держал Шинсо изо всех сил. Пришлось постараться, чтобы не выпустить его из своей слабой хватки и не позволить подбежать к двери палаты, из которой им приказали выйти. — Это мой отец, Эйджиро! Он умер, умер, умер! Его больше нет. Я теперь один, — он закричал, осел на пол и запрокинул голову к потолку, не сдерживая рыданий. Киришима молчал. Он стиснул челюсти и сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не зареветь. Слышались только его тихие всхлипы и беспрерывные крики Шинсо. — Он дал мне всё, о чём я мечтал. Всегда был рядом, одобрял любое моё решение. Три дня назад ему стало лучше, я проснулся и застал его готовящего блины на кухне. Мы думали, он пошёл на поправку; думали, всё налаживается. Мы даже договорились пойти на рыбалку. Сегодня, в восемь утра. Шинсо устало глянул на Киришиму, слабо улыбнулся. Нож в его руках со звоном упал на белый кафель. — Я не могу этого сделать, он мне не простит, — он согнул ноги в коленях и положил на них голову. Эйджиро будто бы наблюдал за парнем, который медленно становился им самим. Вот только у Хитоши была причина, у Киришимы — нет. Он опустился на пол, мысленно поблагодарив судьбу за внезапное желание зайти проведать Шинсо. — Он был всем для меня, это тяжело. Почему он вечно молчал? Не знал, что нужно говорить в такие моменты? Мучился от чувства вины? Возможно. А возможно, просто знал, что здесь слова излишни. — Но сегодня, в восемь утра, мы в восьми милях от Мемфис Риверботс, а он лежит в гробу, будучи погребённым в землю через несколько минут. Ничего не наладилось. Рядом с Киришимой тоже никого не было. Он не хотел такого же для Хитоши, но, как обычно, опоздал — мир Шинсо уже потерпел крах, теперь он стоял посреди руин, и никого не подпускал ни к своему дому, ни к своему сердцу. Эйджиро наблюдал за всем со своего крыльца. Последним через входную дверь дома Шинсо вылетел какой-то ящик с документами, разлетевшимися по всей улице. Он вышел, чтобы запереть дверь и встретился взглядом с Киришимой. — Я слышал, что ты делал то же самое недавно. Я видел тебя. Хотел спросить, что произошло, что происходит и что ты пытаешься сделать, но, знаешь, теперь я понимаю, вопросов больше нет. Прости меня, Киришима, — он снова кричал. Рыдания отмечались в прерывистых всхлипах. — Ты меня прости, Шинсо. Эйджиро говорил совсем неслышно, да и не нужно было — Хитоши сразу после собственных извинений забежал обратно в дом. Киришима ещё долго стоял на улице и пялился на дом напротив. Он чувствовал какое-то ноющее чувство в груди, сжимающее сердце в узел, и это напоминало ему, что он всё ещё человек. Последнее, о чём попросил Хитоши — спеть на похоронах отца. Его отец любил музыку Киришимы. Каждый раз, встречая того на улице, спрашивал, как у него продвигается с вдохновением и вечно звал на ужин. Шинсо был на него очень похож. Раньше. Теперь он мало разговаривал, почти не откликался и всё время смотрел в землю. Будто апатия захлестнула его волной, а потом совершенно опустошила. Не тот Шинсо, которого все знали, но тот, которого все будут видеть всё оставшееся время. — Это нормально, когда в жизни происходит то, что нас меняет. Это один из этапов взросления, но когда с подобным сталкиваешься в таком раннем возрасте — это ужасно, разве нет? — Может быть. Мама умерла, когда мне было девятнадцать, но я продолжал жить, как ни в чём не бывало, почти не вспоминая о ней, и это вечно пугало меня. Мне не было дела ни до чего, кроме себя. А со временем — и до себя особенно. Шинсо отдал микрофон Киришиме, и тот установил его на стойку, надев ремешок гитары через голову и медленно перебирая струны пальцами. Естественно, «So Cold» звучала бы намного красивее, играй Эйджиро её на фортепиано, но обстоятельства позволяли лишь акустическую гитару, а погода вовсе не хотела делать из его голоса мягкий и приглушённый баритон. Шинсо продолжал смотреть в землю, даже когда все разошлись. Организацию поминок взяла на себя его мать, поэтому он никуда не спешил. Просто стоял посреди кладбища и пялился на свежую могилу. Киришима хотел подойти, но его опередили. Кто-то с длинными, собранными в хвост волосами положил руку на плечо Хитоши. Высокий, стройный. Когда он развернулся, Эйджиро увидел уставшие покрасневшие, наверняка от долгого недосыпа, глаза. Хитоши что-то ему сказал, а затем подошёл к Киришиме. — Я переезжаю. Номер оставлю тот же. Не волнуйся, из города уезжать не буду, — он покосился на сзади стоящего человека. — И да, Эйджиро, не переставай стараться. Киришима не успел произнести и слова. Хитоши исчез из поля зрения, а сам Эйджиро словил себя на мысли, что это он теперь непрерывно пялится на рыхлую вскопанную землю. Он потёр виски двумя пальцами. Погода навевала ужасную дремоту, снова начинал моросить дождь. Киришима поспешил спрятать гитару в чехол. Он обернулся, подмечая стоящих у минивэна Каминари с Сэро, и, наконец-то, закурил. Стоило лишь достать из пачки «Мальборо» сигарету, как, подняв глаза, он заметил знакомую макушку, а затем затряс головой. Показалось. — Я не курю. Не хочу получить по щам от какого-то придурка только потому, что мне не хватило дыхалки уложить его с первого раза. Он вздрогнул и отвернулся от друзей. Сэро попросил его поторопиться и залез на водительское сиденье, потянув за собой на соседнее засыпающего Денки. — Я скучаю по тебе. Вздор. Ложь. Абсолютная неправда. Других слов не находилось. Киришима был просто притворщиком и всё тут. А иначе почему… — Почему не пошёл к нему? Ты ведь знал, где он тренируется. — Не хотел умирать в таком раннем возрасте? Заработать очередной фонарь под глазом? Ещё раз услышать «не смей попадаться мне на глаза больше»? Я и сам знаю, что всё это дерьмовые отмазки, док. Но раньше я тянулся к Бакуго, потому что видел в нём огонь, страсть, жизнь. Всё это никуда не исчезло. Исчезло лишь моё желание стараться. Я перестал гнаться за ощущением жизни. Я позволил жажде сдохнуть поскорее захлестнуть меня с головой. Киришима затушил окурок ногой. Он ещё раз окинул взглядом кладбище и прошёл к машине, усаживаясь внутрь. А потом снова исчез на две недели.