Haemoglobin

Солнце садилось, Киришима медленно перевёл взгляд на небо. Глаза не слепило, но ощущения были неприятными. Он сжимал в руках бумажный стакан с горячим чаем, несмотря на покалывающие от температуры пальцы. Он ненавидел это место, но в последнее время бывал здесь слишком часто. По идее, тут стояла невидимая толпа народу, огромное количество людей, от этого было не по себе. В наушниках звучала сопливая мелодия, плейлист снова подстраивался под настроение. Эйджиро закутался в джинсовку, воткнул наушники в оба уха и отпил чая. Нейто стоял позади, не говоря ни слова. Стоять на месте и молчать было адски сложно, учитывая сколько фена* было им вынюхано. Киришима не отличился. Забрал трубочку из смятой долларовой купюры и пригубил такую же дорожку. Последствием послужила липкая затягивающая грусть, из которой он никак не мог выбраться. Под амфетамином это понятная хрень — только пусти слезу, и не избавишься от рыданий в ближайшие минут пятнадцать. Поэтому Киришима держался. Погружался в музыку и закрывал глаза, растворяясь в ней, словно дешёвый кофе в горячей воде из покрывшегося накипью чайника. Но в отличие от него, Киришима вечно оседал на дно. Каждый чёртов раз. — Не скажу, что скучаю по тому времени. Конечно, иногда хочется вернуться, услышать этот звук трескающихся дров в камине, почувствовать запах яичницы с беконом, погладить кота ленивым субботним утром. Но это не мои воспоминания. Это реальность какого-то счастливого американского подростка, но не моя. У меня же всё было по-другому. Киришима вытащил наушники, поставил бумажный стакан с недопитым чаем у серого неприметного памятника и сделал два шага назад, подходя к Нейто. — Даже не спросишь, зачем я тебя сюда потащил? — Эйджиро чиркнул зажигалкой, попутно стреляя сигарету для Нейто. — Тебе нужно было чьё-то присутствие рядом, чтобы ты мог загадочно смотреть вперёд, а потом выпаливать оборванные фразы через раз, — Монома завалился на землю и закурил следом. Он взглянул на часы, сегодня на нём было две пары. — Это тоже. Но на деле я просто… — Ты просто хотел поговорить о ней. Вернее, не о ней. О себе. В моменты её присутствия в твоей жизни. Земля была сырая и холодная, но Эйджиро уселся рядом. Когда это его останавливало? В наушниках продолжала играть тихая медленная мелодия, кажется, группы Daughter, что-то расслабляющее, но одновременно держащее в своих малахитовых объятиях. Наверное, в холоде и грусти тоже была своя эстетика. Он ещё раз взглянул на надгробие матери. Выпустил кольцо дыма. Daughter — Youth — Мне было несколько месяцев, когда отец ушёл от нас. Я его совсем не помню, мать о нём тоже не упоминала. Она вообще ни о ком не упоминала, у нас будто не было семьи. И фраза «у нас были только мы» сюда тоже не подходит. Нас друг у друга тоже не было, — он откинулся назад, упершись руками в землю. — Она не присутствовала в моей жизни физически, я в её — вообще никак. В шестнадцать я сбежал из школы и уехал в Кливленд. Меня захлестнула музыка. Я вечно чёркал какие-то слова на первом попавшемся под руку листке, напевал мелодии, отбивал ритмы. Меня наполняло что-то прекрасное, что-то заставляло двигаться дальше и наполняло всё смыслом. Я обожал это ощущение. Упивался им. И одновременно во мне бушевал ураган, меня кромсало по частям и выворачивало наизнанку. От вечного пения саднило горло, струны гитары резали пальцы, а по ночам я вскакивал, чтобы записать внезапно пришедшие в голову строки. Я задыхался каждый раз, стоило только начать вываливать на бумагу всё то, что во мне сидело. Грудь сдавливало, словно на неё кто-то наступал и ломал мне рёбра. Я не мог сдерживать всё это — всю эту приятную, но адскую боль внутри. Я искал кого-то, кого смогу вовлечь в весь этот водоворот чувств; того, кто задыхался и умирал бы вместе со мной. Я искал. Но не нашёл. Киришима затушил сигарету, взял ещё одну. Руки не дрожали, а сердце не пропускало удары — он уже давно этого не ощущал. Чувства, которые он впервые отыскал в музыке и которые позже нашёл в человеке, что источал огонь, снова исчезли, испарились, будто никогда и не сжимали горло колючей проволокой. — Я сам зарабатывал на уроки игры на фортепиано — выгуливал псов, подстригал газоны, бегал по мелким поручениям. Моя мать ненавидела музыку. Мою музыку. Ей нравились лишь бесчисленные разговоры, но со мной она вечно молчала. Будто я был самым огромным разочарованием её жизни. Он поднял голову вверх. Сумерки были его любимым временем суток. Просто затянувшееся тёмно-синее небо и ничего лишнего. Без облаков — чистое, где-то серое, местами с оранжевыми, будто затухающими, проблесками ушедшего солнца. Где-то справа еле поблёскивала растущая луна. — Когда мне было восемнадцать, она заболела. Я смог поступить в университет в Нашвилле, но проучился там всего полгода, а затем вернулся домой, чтобы ухаживать за больной матерью. И сейчас я думаю, сложилось бы всё по-другому, не брось я учёбу? Да, это был, конечно, не университет Вандербильта, но я бы смог выбиться в люди, найти работу, завести семью. Я бы не утратил себя, но всё равно утратил бы её, — Киришима продолжал пялиться в небо, не выключая музыки в наушниках. — Это было что-то вроде преждевременного старения мозга — с каждым днём её память всё ухудшалась, а её саму охватывало слабоумие. И мать, которая и без того игнорировала меня всю жизнь, в конце концов, просто меня забыла. А потом умерла. Эйджиро сделал вдох. — Я бросил университет. Наплевал на всё. Отдал всё время группе, которую создал ещё в семнадцать. Просто выплеснул всё то, что накопилось за это время, а потом… опустел. Утонул в апатии, что-то вроде. В какой-то момент просто иссяк. — Ты не иссяк, — Нейто прокрутил сигарету в пальцах, засмотревшись вверх вслед за Киришимой. — Просто устал быть в одиночестве. Киришима безостановочно мешал чай ложкой, размешивая сахар, который растворился уже давным давно. Он снова смотрел невидящим взглядом. Обхватывал кружку пальцами, сжимал её: пытался отогреться. Очередная дорожка белого порошка, снова покалывания в пальцах, узел внутри живота и странное ощущение тревоги, плавно перерастающее в мягкое тёплое чувство в груди. К чёрту свет, в темноте намного приятнее. Одни и те же комнаты, одни и те же силуэты. Давно осточертевшие, выжженные воображением и уничтоженные им же. Острые, угловатые и в некоторые моменты особенно неприятные. Сидеть с кем-то другим, а не с ними оказалось не так уж и плохо. Нейто крутился у плиты. Есть совершенно не хотелось, но кому, как не ему, знать про эту херову особенность амфетамина — есть под ним никогда не хочется. Даже тогда, когда падаешь в голодный обморок. Но это не значит, что впихивать в себя ничего не нужно. Вышло что-то вроде омлета, но Киришима не был уверен. На самом деле всё выглядело так, будто Нейто намешал все продукты в кучу, но красиво приправил и подал со словами, что это съедобно. Эйджиро поверил и съел целых два куска. Больше в него не вместилось. Он забрал кружку с чаем и вышел на задний двор, устроившись на недавно поставленном кресле. За эти две недели он провёл под звёздами почти каждый вечер, словно надеясь отыскать вдохновение в привычных вещах. Нейто долго не выходил, будто знал, что Киришиме нужно время. Всегда откуда-то знал. Эйджиро видел его силуэт в окне — он искал сахарницу, заваривал чай, затем аккуратно помешивал его ложкой. А потом просто стоял, не двигаясь. Должно быть, у Нейто тоже были такие моменты, когда он просто смотрел в стену и тонул в мыслях. Он наконец-то вышел и плюхнулся на кресло рядом, усмехнувшись. — Вот, что интересно, Эйджиро, — его имя он произнёс с нажимом, словно хотел подчеркнуть именно это слово. — Дома ты торчишь один, на звёзды пялишься тоже в одиночку, мне всем видом вдалбливаешь о том, как тебе тяжело с людьми, но, несмотря на это, ставишь два кресла на заднем дворе. Ты не устал? Киришима вздохнул. — От чего? — От вранья. Billie Eilish — lovely Эйджиро вытаскивает на улицу два кресла вместо одного, не убирает второй стул у стола в столовой, пялится на полароид, висящий на стене, вырисовывает на каждом попавшимся под руку клочке бумаги фразу «не смей попадаться мне на глаза больше» и пытается пораньше уснуть, чтобы перестать думать. На стене в его комнате красуется надпись, сделанная вымоченными в чёрной гуаши пальцами, и вмещает в себя одно единственное слово — «самоубеждение». Всё это — самоубеждение, всё вокруг одно сплошное слово, выведенное чёрной краской на стене его комнаты. Что бы он ни делал, как бы не старался себя вести — это не правда, ложь, жалкие попытки. И их видят насквозь. — Странно, что об этом волновался именно такой человек, как Нейто. — Почему странно? — Он не тот, кто обычно печётся о чём-либо. Можно сказать, что он просто делает то, что в голову взбредёт, совершенно не парясь о последствиях. Но всё это происходит не потому, что он берёт от жизни всё — он пуст, совершенно пуст. Ему тоже наплевать. Наверное, всё это и случилось только потому, что мы были похожи. Нейто сидит рядом, запивает никотиновый дым чаем и изредка поглядывает на Киришиму, словно читает какой-то лёгкий роман. В его глазах отражается лунный свет, они сверкают как-то неестественно, но привычно холодно. Монома двигается ближе, смотря на белую кружку в руках Киришимы. На его лице ни капли неуверенности или растерянности, он не юлит. Он всегда искренен, пусть даже иногда это нужно меньше всего. — Может, ты просто устал от одиночества? Эйджиро прикрыл глаза. Вокруг него словно разрастался колючий куст терновника, впивался шипами в кожу, пускал кровь, медленно окутывал всё его тело. Неизвестная тьма, сияющая синим цветом, поглотила его, заставила забыть дорогу домой и запутаться окончательно. Он боялся оборачиваться не потому что опасался увидеть пустоту, совсем нет, — он давно знал, что за его спиной никого не было. Словно его завели в лес и бросили, приказывая стараться выжить. Но он не старался. Нейто смотрел отчётливо и не давал возможности перевести взгляд. Медленно окутывал своей аурой беззаботности, заставлял амфетамин в крови заиграть всё теми же красками, но в новой интерпретации — словно луч лунного света ярким, сияющим синим. Он прикасался кончиками пальцев, заставляя ветки тепла разрастись по всему телу, добраться до груди, оттуда к шее, а потом к щекам, вынуждая сердце биться быстрее, а рёбра сдавливать органы. Ощущение, словно перепил кофе — учащённый пульс и нарастающее чувство тревоги. Бабочек не было. Разве что амфетаминовые иголки, вызывающие мурашки, словно от холода, раскидались по всему телу. Подул прохладный ветер, запахло ночной свежестью. Нейто поцеловал Киришиму. Коротко. Холодно. Мокро. — И только потому что мы были похожи, я ответил на поцелуй. Нет, конечно же нет. Может, потому что в нём было полграмма амфетамина. Может, потому что мысли о Бакуго Кацуки сжирали его изнутри, убивая болью. А может, потому что и правда устал. Кто знает.