Haemoglobin

grandson — Blood // Water Ноябрь пощипывал кожу странными холодными иголками, напоминая ощущение от тающих на ладонях снежинок. Или так снова казалось. Киришима стоял посреди усыпанной снегом поляны, на деле оказавшейся просто результатом игры воображения над открытым окном. Белого цвета было слишком много, он присутствовал абсолютно везде: на скрюченных голых ветках деревьев, на сырой земле, на крышах обветшалых домов. Больше ничего не было. Ни людей, ни животных, ни многоэтажек, супермаркетов или торговых центров — ничего из всего того, что он привык видеть в городе. Нужно было повернуться к Нейто и спросить действительно ли они ещё у него дома, действительно ли сейчас ноябрь и не сон ли всё это? Но Нейто тоже не было. Никого, кроме Киришимы посреди белесого огромного пространства. Значит, точно сон. Очередная нарко-выдумка его нетрезвого мозга. Сейчас вспомнить то, что они с Нейто закинулись с минут пять назад было невозможным: мысли не занимало ничто, кроме представленного вида и, наконец, появившегося человека напротив. Он тянется вперёд, пытается ухватиться, дотянуться, хотя бы кончиками пальцев дотронуться до чужого тела. Бакуго стоит совсем неподвижно, в трепыхающейся на ветру чёрной футболке и джинсах с цепкой. Босиком на ледяной холодной земле. В прямом смысле: снег тает на глазах, а под ним оказывается тонкий лёд. И хоть подо льдом виднеется земля, ощущение, что тресни он, и они упадут, никуда не девается. Страх тягучей жижей липнет к лёгким. Бакуго впервые не хмурит брови. У него расслабленное выражение лица и полное равнодушие. Он не протягивает руку в ответ и не помогает Эйджиро, он просто…стоит. Пока не исчезает из виду, словно провалившись под землю. Но на деле под землю падает Киришима. Захлёбываясь собственной кровью, пущенной многочисленными торчащими в рыхлой земле шипами, путая верх и низ, уже совершенно не в состоянии увидеть небо. Он не брыкается, не кричит и не зовёт на помощь. Кричат откуда-то сверху, кто-то больно цепляет его, словно задевая чем-то острым, вытаскивает почти бездыханного наружу, и он кое-как не теряет сознание. Вертит головой и оглядывается. На проклятом белоснежном снегу он лежит в луже крови, а сверху нависает Бакуго с изрезанными теми же шипами руками, с царапиной на шее, будущим шрамом у губы и абсолютно разорванной футболкой. Кацуки тяжело дышит, непонятно кричит, пытается что-то сказать, бьёт его по щекам. Но для Эйджиро словно выключили звук. Он хочет услышать, что так рьяно пытается донести до него Бакуго, но глаза медленно закрываются, теперь почти не давая ему возможности увидеть и картинку. Он из последних сил хватается за Кацуки и слышит только обрывок последней фразы: — … Я приду. У Киришимы дрожит всё тело и снова щиплет кончики пальцев. Он оглядывается по сторонам: Нейто заваривает кофе и что-то напевает под нос. Дышится тяжело и неприятно, а в реальность не хочется возвращаться настолько, как если бы вырвали из самого лучшего в жизни сна. Тем не менее, сердце бьётся всё ещё спокойно и размеренно. Приходится перевернуться на бок и закутаться в одеяло, буркнув: — Закрой окно. Снова серые стены с вырванными кое-где кусками обоев. Если каждый сходит с ума по-своему, то как это делает вечно невозмутимый Нейто? Если у каждого из нас есть своя причина ежедневной полусмерти, то какая причина у Нейто? Что заставляет его рвать обои и метать предметы в стены? Нейто повернулся, чтобы взглянуть на Эйджиро. И в глазах его был один точный и непоколебимый ответ: ломки. Вся эта иллюзия якобы отсутствующего одиночества ни что иное, как псевдоубеждение. Тщетная попытка раскрасить стены из серого в хотя бы более светлый оттенок. Но от понимания того, что всё это фальшивка, лишь красивая яркая этикетка, хочется блевать. Это ведь не может продолжаться вечно, нельзя так долго лишь делать вид. Нельзя притворяться, что всё это взаправду; что всё это работает, реально помогает. Киришима извернулся, достал из карманов джинс мобильник и напечатал короткое сообщение Сэро. Согласие на сегодняшнее выступление. Его словно торкнуло. Всё это он делал отнюдь не потому, что твёрдо решил взять себя в руки и снова влиться в нормальное течение жизни — далеко не так. Просто один маленький обрывок фразы, одно блёклое, но всё же сияние надежды и бесконечный огонь в чужих глазах. От этого сводило ноги. Хотелось ещё раз взглянуть в них, ещё раз прочувствовать разряд по телу и ослепнуть из-за пелены восхищения. — Я не забыл. Не смог. В голове то и дело всплывали образы, я видел его лицо и слышал его слова. Я так отчаянно игнорировал слово «самоубеждение», понимая, что если уцеплюсь за него, то больше не смогу возводить стеклянную стену иллюзий. Бакуго Кацуки пробьётся сквозь неё и снова займёт место в моём сердце. Но я не учёл одного: он никуда и не уходил из моего сердца, просто я намеренно строил из себя слепца, как какой-то мошенник в метро. Но пришло время, когда мне стоило, наконец, открыть глаза. Убегать не получалось. Всё это вечно, каждый раз, догоняло его. Вот он отрывается, бежит отчаянно, рвано глотая воздух, будто позади его настигает стена с выставленными иглами, будто знает — остановись он хоть на секунду, и его пронзит ужасающая боль, смертельное отчаяние. Но всё это рушится. Беготня эта вовсе не из-за страха ещё раз взвыть от боли колких острых слов, не из-за боязни колючего ощущения, будто твои органы протыкают ножом, — нет. Там, сзади, за ним бежит лишь он сам. И весь этот побег от самого себя и есть самый настоящий страх, абсолютное игнорирование своих проблем и самый лёгкий способ: сбежать и закрыться. Сделать вид, будто ничего никогда не было. Будто Бакуго Кацуки и вовсе никогда не существовало. — Где Нейто? — Ушёл ещё на второй песне, вроде как. Сечёшь: даже он не смог смотреть на то, как ты из последних сил давишь из себя искру жизни. Конечно, Каминари был в бешенстве. Кроме того, что он притворялся, будто ничего не произошло, будто никакой палаты, его спящего тела с подключённой к нему огромной кучей датчиков не было, он ещё и весь вечер расхаживал по клубу, отчитывая Киришиму за такую отстойную игру. Из-за принимаемых лекарств Денки вёл себя агрессивно, кажется, его сеансы у психолога тоже не особо помогали. Но его можно было понять: пел и играл Эйджиро действительно отстойно. Они и так отказались выступить на хэллоуиновском праздновании, вызвав негодование у фанатов, так теперь ещё и выступали так, словно до этого отбегали десять километров: устало, безжизненно, блёкло. Совсем не то, что привыкли видеть все вокруг. Post Mortem больше не источали огонь. Теперь они были самым настоящим воплощением трескающегося льда. В клубе была куча народу: все собрались послушать внезапно чуть ли не на месяц исчезнувшую группу, а теперь разочарованно распивали свои коктейли и рьяно обсуждали провальное выступление. Играли какие-то типичные дискотечные клубняки, становилось невыносимо грустно. Зачем он вообще заявился сюда с такой волей к выступлению? Чтобы всех разочаровать? Лучше было не выступать вовсе. Но и отказать Токоями он просто не мог: было такое ощущение, словно Фумикаге затеял всё это ради них. Ради Киришимы, в частности. Разве мог он такое проигнорировать? Tom Odell — Another Love Это была уже вторая стопка виски. Непозволительная роскошь при наличии героина в крови. Его расслабило так, словно он бахнул двойную дозу. Сердце пугающе громко отдавалось звоном в ушах, будто размазывая музыку и всё происходящее в нечёткие очертания пульсирующих фигур. К Киришиме подошла шайка каких-то ребят, зажав его в угол. За автографом, тогда подумал он и оказался чертовски неправ. — Ты знаешь, кто такой Нейто Монома? Мы видели, как ты с ним тёрся. Это Мемфис, нельзя было ожидать другого. Сюда не приезжают, чтобы отдохнуть и прекрасно провести время. Здесь не ищут спокойных спальных районов и гаранта абсолютной безопасности. Здесь все просто выживают. — Он задолжал нам кучу бабок за дурь. Взял месяц назад и внезапно исчез из поля зрения, — громила подцепил указательным пальцем подбородок Киришимы, вгляделся в зрачки, Эйджиро неосознанно дёрнулся. Пацан отступил. — Короче, вызванивай этого мудака, потому что если нам придётся его припугнуть, то ты, певичка, очень пострадаешь. Каминари дёрнул Сэро за локоть, единственный обращая внимание на столпотворение в углу. Остальным словно было абсолютно поебать: они продолжали дёргаться на танцполе и разливать напитки друг на друга. Сэро поспешил двинуться к Токоями и что-то ему прокричать. — Мы с ним почти не общаемся. У меня даже номера его нет, — Эйджиро сейчас бы палевно сделал шаг назад, но к его счастью это было невозможно: он уже жался к стене настолько, насколько это было возможным. Ему не было страшно, он, скорее, остерегался. Возможно, он бы и хохлился, сжимая кулаки, не будь в нём сейчас смертельно расслабляющего сознание комбо. Большая ладонь сжала его плечо, а в печень прилетел кулак. Если бы не стена и удерживающая его рука, он бы уже давно потерял равновесие и осел на пол. — Если ты думаешь, что можешь так нагло пиздеть, учитывая, что мы наблюдали за вами не первый день, то ты сильно ошибаешься, — он шипел прямо Киришиме в ухо. Привлекать внимание им всё-таки не хотелось: они окружили его стеной так, чтобы потасовка была не сразу различима. Их было около шести человек, и это было, мать их, чертовски нечестно, но сдаваться Киришима не собирался. То, что его в это втянули (и втянули его в это посреди забитого народом клуба) говорит о том, что эти отморозки лишь ещё более отмороженные, чем можно себе представить. Эйджиро закашлялся, обхватил руками живот и крепко сжал. Только, нахуй, не это. Блевать посреди этих уродов точно хотелось меньше всего. Так значит, Нейто ушёл не потому, что действительно не мог смотреть на это жалкое зрелище, а потому что уже тогда, наверняка, заприметил этих громил. И как только они не догадались выходы перекрыть? — А вы что, коллекторы? Так вот, объясняю: они обычно выбивают всё непосредственно из кредитора, а его знакомым лишь звонят. Свой номерок подкинуть? — излишнее спокойствие оказалось чреватым очередным ударом, но на этот раз в челюсть. Эйджиро сплюнул. Это уже было за его острый язык, а не за грехи Нейто, но от этого как-то легче не становилось. Происходящее расплывалось всё больше и больше, но его рьяно удерживали в сознании, трясли за грудки и что-то язвительно плевали. — Какого хрена ты ещё и умничать себе позволяешь? — очередной удар в солнечное сплетение, на этот раз Эйджиро позволили упасть на пол. Позволили, потому что в следующее мгновение зарядили ударом ногой снова куда-то в челюсть. Киришима закашлялся, на губах почувствовался отчётливый металлический привкус. Струйка крови потекла из уголка его рта и капнула на белую футболку с надписью Post Mortem. Он снова захлёбывался, снова откашливался кровью и старался не потерять сознание. Сердце билось уже как-то неслышно, спасал только выброшенный в кровь адреналин, иначе оно бы давно остановилось. Он переборщил. Дико переборщил. Спереди слышался какой-то шум. Сознание расплывалось, всё было затуманенным и искажённым, и отчётливо чувствовался лишь гул людей и вибрации пола из-за очередного клубняка с перебором басов. «Я приду». Он пробирался сквозь толпу, расталкивал всех, кто стоял на пути. Внутри всё кипело, руки сводило от злобы, челюсть сжималась до хруста. Так много народу, все стоят кучно и почти не дают пройти. Приходится толкаться — грубо, напористо. Пьяные туши не соображают вообще, но почти никто не возмущается. Все напичканы разной наркотой и залиты алкоголем, никто не видит дальше собственного носа, а тем, кто видит, абсолютно насрать. Первым оборачивается самый крайний. У него недовольная рожа, но он пиздецки медленный. Получает в морду прежде, чем выговаривает какое-то лезущее наружу слово. Дальше двое — более-менее среагировавшие, но всё равно недостаточно расторможенные. Пока удар ногой (нашлось, где развернуться, когда предыдущий свалился на пол) приходится на одного, второй успевает достать перочинный нож. И тут же его уронить: его руку скручивают до хруста, а сам он получает ударом колена в челюсть. Остаются ещё трое. Эти уже понимают в чём дело, набрасываются вдвоём, и это же становится их роковой ошибкой. Один выбивает второго, стоит лишь приложить удару ногой силу побольше. Поднимается лишь первый: у него кастет и горящие злобой глаза. Но глаза напротив источают гораздо больше огня. Кулак промахивается, метит куда-то вбок, и туда же летит его владелец, не без помощи удара по почкам. Бакуго выпрямляется. Остаётся последний. Его горло хочется сжать особенно сильно. За ним Киришима в полусознании. У него губы и подбородок в крови, а в глазах слабое понимание того, что происходит. Он держится из последних сил, сжимает рукой рёбра и что-то шепчет. Глаза Кацуки вспыхивают — такой огонь появляется лишь тогда, когда приходит чёртово осознание: он сейчас способен на убийство. Разворот на сто восемьдесят и удар ногой в прыжке. Пацана откинуло куда-то в стену, Бакуго не ждал пока он поднимется: поднял его сам за трескающийся ворот плотной футболки, прижал к стене до хруста лопаток и ударил в челюсть. Так, чтобы кровь тут же хлынула — прямо как у Киришимы, но больше, обильнее, больнее. — Я тебя с потрохами, блять, порву, если ещё раз сунешься, — ядовито, громко. Щёки покраснели то ли от злости, то ли от выпущенного адреналина. Руки до побеления костяшек сжимали ворот. — Кишки выпущу и ни о чём не пожалею. Только, сука, приблизься к нему хоть на километр. Удар в солнечное сплетение и ещё один в рёбра. Так, чтобы убедиться, что они точно сломаны. Парень отключился, Бакуго его отпустил. А злость не отпускала. Кулаки до сих пор сжимались: хотелось прибить всех поочередно. Выхватить нож, забрать кастет и, блять, забить их до смерти. — Я же просил позвонить в полицию, почему Бакуго Кацуки? — Сэро еле задал вопрос Токоями. Шок от происходящего до сих пор его не покинул. — Потому что Бакуго — единственная помощь, которая сейчас нужна Киришиме. Он поднял Киришиму — сначала взял под плечо, а потом и вовсе на руки, чтобы быстрее выскользнуть из этой пялящейся толпы. Ублюдки обратили внимание только тогда, когда увидели зрелище, в иной раз всем было бы плевать вплоть до того момента, пока посреди клуба не обнаружился бы труп. Киришима отключился и будто потяжелел. Все расступились и заткнулись. Такого полыхающего убийственного взгляда и цепкой сильной хватки у Бакуго Кацуки ещё не видел никто.