Haemoglobin

Alec Benjamin — Let Me Down Slowly Киришима вообще мало что помнит кроме жгучего привкуса во рту и боли от каждого вздоха. Он видит урывками, но в голову прочно впечатывается образ белокурой макушки. Бакуго бледный, почти белесый, словно приведение, одни глаза горят тлеющими углями. Он вечно матерится и что-то кричит. Костяшки сбиты в кровь, она даже кое-где засохла крупными каплями. Кацуки включает воду, и Киришиму моментально орошает ледяными струями. Мурашки тут же вскакивают по всему телу, а кожу в местах соприкосновения с водой начинает неприятно покалывать. Она льётся по волосам, попадает в глаза, уши, рот. Он, буквально, задыхается. Кашляет, делает толчок назад, выставляя руки вперёд, почти оказывается затылком на полу, но вовремя открывает глаза и чувствует, как его крепко держат за плечи. Всё внутри адски печёт в самом прямом смысле, с трудом получается даже согнуться. В добавок настигают отхода: его мутит, голову снова пронзает огромной сосулькой, а нервы струнами натягиваются до предела. Честно — хочется орать. Ещё честнее — выть волком. Он кое-как делает толчок вбок, прислоняется к унитазу и выблёвывает всё содержимое желудка. Получается с трудом: он и не ел ничего толком. Становится легче, но не так чтобы очень. Органы продолжает сводить острой болью. Бакуго сбоку тычет стакан воды, запихивает в рот какие-то таблетки, заливает содержимое стакана внутрь, чтобы Эйджиро снова всё не выблевал. Ещё один заход ледяного душа на этот раз сваливается на голову морозной глыбой, Киришима кричит и просит остановиться. Его трясёт. Тело пробирает крупной дрожью, он стучит зубами и обхватывает плечи обеими руками. Кацуки стаскивает с него мокрую одежду, помогает дрожащим рукам справиться с полотенцем. В ванной лужа ледяной воды, разбавленная бордовыми каплями крови. Киришима делает лишь несколько шагов: ноги ватные, абсолютно нестоящие и в полном не состоянии слушать своего хозяина. Дальше помогает Бакуго: приводит к дивану, водружает третий плед на поджавшего колени Киришиму, включает обогреватель. Мысли ходят ходуном, а в голове звенит раздражающий колокол. Эйджиро не в силах произнести ни слова. Эйджиро даже не в силах заставить себя думать. Он просто смотрит, и то, видит перед глазами лишь мигающие картинки, никак не идентифицирует происходящее. Лишь переживает момент, в состоянии лишь принять в нём участие. Он открывает глаза всё реже, но дышит спокойнее. Тело окутывает приятная дрёма вместо прежнего дурмана, ноги перестают быть тяжёлыми, а голова — гудеть. Слышен лишь один Бакуго, он вечно чем-то гремит и иногда прерывается на крик. Киришима открывает глаза в последний раз, прежде чем сладко заснуть, затянутый приятным теплом. Кацуки разбивает последний вазон с цветами. Киришима просыпается глубокой ночью. Бакуго спит, сидя в кресле. Рядом с ним на журнальном столике стоят несколько кружек с кофейной гущей внутри, оставшейся после выпитого кофе. Он подходит ближе — достаточно, чтобы дотянуться рукой, убедиться, что всё это по-настоящему, что всё это — не очередная выдумка его больного мозга. Ресницы Кацуки подрагивают, спит он беспокойно, опёршись щекой о кулак и медленно сползая головой вниз. Бледное лицо его освещено лишь слабым светом торшера. Вокруг почти всё разгромлено, кухня пострадала особенно. На руках Бакуго несколько порезов, оставшихся от осколков посуды, на костяшках всё ещё засохшая кровь. Уже новая. Всё, что сломано — разбросано, что всё ещё цело — сдвинуто со своих мест. Рёбра Киришимы перемотаны бинтом, на лице у губ два пластыря, а на столе рядом с диваном разбросаны упаковки лекарств. Их огромная куча, но почти всё это обычный обезбол, позволяющий Эйджиро сейчас расхаживать по комнате, а не подыхать в муках от разрывающей головной боли и ноющих рёбер. Бакуго что-то невнятно мычит, затем открывает глаза пошире. Он сразу же сжимает руки в кулаки, затем медлит, расслабляется. Его грудная клетка не спеша опускается. Перед глазами — туман. И бледный как смерть Киришима в белой футболке и джинсах. — Ты, блять, похож на ёбанного призрака. Да, определённо, так и есть. Красные волосы с отросшими чёрными корнями ещё влажные, кожа натянута на костях так, что видны острые скулы, а плечи и локти кажутся какими-то угловатыми, неправильными. Глаза неестественно большие, а зрачки впервые за долгое время не увеличены. Они смотрят на Кацуки карим, почти красным оттенком, и забывают моргать. Не то чтобы Киришима не знает, что сказать. Он, скорее, не знает можно ли. Он стоит напротив Бакуго и даже не корит себя за то, что не может оторвать взгляд. Пялится долго, но не жеманно. Руки не поднимаются себя ущипнуть, слишком сильное желание видеть всё то, что сейчас стоит перед глазами, даже если это в итоге окажется не большим, чем просто придуманной реальностью. Кацуки же не медлит. Поднимается с кресла, как-то слишком быстро оказывается рядом и въезжает кулаком по щеке Киришимы. Не со всей силы (Эйджиро уже давно в курсе всей мощи одного его удара), но достаточно ощутимо, чтобы попятиться назад и плюхнуться вниз, не в силах выстоять на ногах. Бьёт так, словно пару часов назад не перевязывал Киришиму бинтами, не пичкал обезболом и не сидел над ним, выпивая одну за одной чашки кофе, чтобы не вырубиться. Эйджиро прикладывает ладонь к щеке. Реальность происходящего очень отчётливо впечатывается в его восприятие, и теперь он понимает абсолютно точно: это не сон. Зрачки Бакуго с каждой минутой горят всё больше, желваки играют, злоба вспыхивает новым пламенем. Он не церемонится: не падает в сантименты, не ограничивается словами, а, скорее, даже обходится без них; просто точит удары, стараясь попадать во всё, только не в Киришиму. Потому что если попадёт ещё хотя бы два раза, то абсолютно точно прикончит ко всем чертям. Эйджиро нехуёво так штормит. В груди что-то ноет, но боль не физическая — скорее щемит душу, наматывая все чувства, как кишки. Он слышит, как истошно орёт Бакуго, и его пробирает. Всё то время, что его душила апатия, теперь отыгрывалось за себя: чувства настигали его один за одним. Кривили, ломали, сгибали пополам так усердно, словно обрушивались в десятикратном размере. Его скручивало, внутри перемешивались разные ощущения, вонзаясь стрелой в мягкие ткани. И если чувств бывало действительно слишком много, то Киришима сейчас словил передоз. Бакуго и сам не понял, как всё произошло: руки Эйджиро просто окольцевали его плечи и он прижался так сильно, как только мог. Естественно, хотелось оттолкнуть, ударить ещё раз, затем ещё и так до потери чужого пульса. Он не знал, как реагировать на объятия, не умел в нежность, утешения и прочую чушь. Да и не то это, чего сейчас хотел дать Бакуго. Не то, что, по его мнению, заслуживал Киришима. Но тот хватался так отчаянно, так бешено цеплялся за его плечи. Кацуки вырывался. Перед глазами стоял вызывающий ужас образ, кровь застывала в жилах, но её быстро разгоняла несущаяся злоба. Он пытался оттолкнуть, пытался обойтись без ударов по печени и болящим рёбрам, но его душило. Что-то неведомое и больно заполняющее лёгкие чёрной жижей; что-то тлеющее и норовящее. Киришима держался из последних сил. В голове раздавались ненавистные фразы, нутро скручивало от острых воспоминаний. Он через столько прошёл, столько вытерпел и всё-таки продержался до этого момента. Бакуго Кацуки пришёл за ним. Вытащил из всего дерьма, появился вопреки собственным словам. Он просидел над ним всю ночь, он перевязывал раны, он приводил его в чувства. Он был рядом. — Зачем ты пришёл? У Бакуго не было ответа. Вообще ничего, кроме затухающего на глазах Киришимы, не было. — Я и не уходил, дерьмоволосый. Сложно, наверное, наблюдать со стороны, как пацан, горящий на сцене ярким пламенем — живой, отдающийся собственной музыке и распалённой толпе, с каждым днём становится всё неосязаемее. Вот он заставляет сердце остановиться, вот перехватывает дыхание и взрывает внутри шар с накопившимися эмоциями и адреналином вперемешку, а вот — откладывает микрофон. Нелепо извиняется, что-то бурчит про спектакль и прочее. Он меркнет, догорает — можно называть как угодно. Но его нет. Того прежнего излучающего жизнь и разгоняющего перевозбуждение по жилам пацана больше нет. В комнате темно, Киришима не может разглядеть чужих глаз. Он чувствует, как напрягается тело Бакуго, как он всё ещё пытается отстраниться, хотя и сам понимает: поздно. — Оказывается, мы все бежим от самих себя. Типа, я такой не один. Каждый человек на планете хоть раз сбегал от собственных мыслей, от собственных предпочтений, от собственных воспоминаний, разве нет? Вот и Бакуго Кацуки тоже так делал. Не попадаться ему на глаза он велел не мне. Он велел самому себе не искать меня глазами. Разве ещё был понт притворяться? Те, кому действительно наплевать, не приходят по первому зову. Они вообще не приходят. Но глаза Бакуго всё ещё были затуманены гневом, руки сжимались в кулаки, а в голове крутился один и тот же вопрос: как этот ублюдок вообще смеет к нему прикасаться? На руках у Киришимы были маленькие синяки — следы от иголок. И каждый раз, стоило Бакуго уцепиться за них взглядом, его начинало штормить. — Я не буду извиняться за тот поцелуй. — Заткнись. Почему так непринуждённо? Где та ужасающая тяжесть момента, которую он вечно побаивался? Где всё то, что душило его пару минут назад? Почему он чувствует это обманчивое, но ясное «в порядке»? Что за приятное разливающееся по телу тепло? Ответ один, и он слишком простой. Он давно понятен и без дополнительной огласки. Это из-за него сердце пропускает удары, из-за него путаются мысли и забывается обо всём на свете. Из-за него дрожат руки, дышится тяжело и волнительно. Из-за него невозможно уснуть по ночам. Ответ на всё: Бакуго Кацуки. Киришима жмётся плотнее. Объятий в ответ всё ещё не следует, да и вряд ли вообще когда-нибудь последует. Просто чужое тело немного расслабляется, отпуская какую-то часть злобы, выдохи и вдохи становятся не такими резкими, а глаза больше не сверкают исступлением. Кажется, солнце начинает подниматься. Эйджиро выдыхает: — Ты мне… Нет. Глупо. — Я тебя люблю.