Haemoglobin

Rob Bailey & The Hustle Standard — Hungry — Что происходит? — Просто заткнись, блять, и беги. Копы окружали со всех сторон. Огромная толкучка, потухшие неоновые огни и толпа народу, пустившаяся врассыпную. Приоритетная задача — добраться до байка и свалить ко всем чертям. Каминари и Сэро на горизонте не виднелось. Наверняка, уже смылись куда подальше вместе с Розой. Бакуго успел схватить за локоть прежде, чем Киришиму осветили огни фар полицейской машины. Он затащил его за угол, кинул шлем и быстро завёл мотоцикл. На всё про все было секунды три, дальше — ночная гладь и рёв мотора на почти пустой трассе. За ними никого, и это ничто иное, как ёбанная удача. Киришима улыбается. Бакуго гонит, как сумасшедший, но это уже привычно. Он не сбавляет и даже о подобном не думает, лишь выкручивает ручку руля и напрягает тело. За его спиной напрягается и Киришима, но уже давно не от страха или нервов, а просто потому, что в кровь снова выливается приличная доза адреналина. И Эйджиро совершенно не может объяснить свой громкий крик. Так просто должно быть. Нельзя участвовать в гонках, убегать от копов и прижиматься к Бакуго Кацуки, при этом не сходя на истошный вопль. Неправильно и совершенно непозволительно чувствовать, как у тебя закипает кровь и выпрыгивает сердце из груди, и при этом не орать во всю глотку. Бакуго хочет большего, как какой-то наркоман. Он на мгновение закрывает глаза, задерживает дыхание, а потом резко сворачивает, и Эйджиро снова исходит в пронзительно громком «блять». Кацуки замечает висящих на хвосте копов и прибавляет скорости. В голове то и дело мелькают воспоминания — дела минувших лет, так крепко впечатавшиеся в память. Он снова закрывает глаза. Пятьдесят на тридцать. Преимущество не у них, но все знали, куда шли. Бакуго сзади, руки в карманах — непозволительная стойка в их-то положении. Слишком отчётливо виднеются чужие злостные взгляды. Никакой команды не нужно, все и без того одновременно срываются с места, что-то орут, лезут друг на друга и махают кулаками. Впереди Бакуго два пацана, оба с битами. На них нападают четверо без оружия, всё по-честному. Сам Кацуки придирчиво пялится на каждого исподлобья. Дышит медленно и почти рычит, как хищник. Бакуго не единственный, кто не дерётся. Из банды противников двое тоже стоят позади. Похожи на панков: у одного зелёные волосы и серёжка в носу, а у второго одна половина волос красная, а другая белая. Больше всего Кацуки ненавидит тех, кто выкабеливается подобным образом. Он тоже пялится в их сторону — половинчатый сидит на корточках, возвышаясь на одной из бетонных плит, а пацан с серьгой стоит рядом, засунув руки в карманы. Пиздецки хочется въебать именно им. Они отличаются от всех этих дерущихся пацанов — во взгляде чувствуется настоящая сила. Должно быть, как и Бакуго, — главари. — Интересно, — Мидория усмехается излюбленной гаденькой ухмылочкой. Он сегодня в настроении. Тодороки прослеживает за его взглядом и в непонятках склоняет голову набок. — Почему на него не нападают? — Тодороки кладёт локти на колени, прищуриваясь. Выражение лица привычно равнодушное, ему абсолютно поебать на всё, что здесь творится. Бакуго стоит ровно. Злится ещё больше. На глаза падает тень от чёлки, делая его ещё более устрашающим. Разукрашенные ублюдки думают, что всё это — сплошная шутка, что банда, решившая связаться с ними, — самоубийцы. Но это было не просто обычное выяснение границ территории, — это был вызов. Если банда Кацуки может тягаться с этими ублюдками, прослывшими местными королями, значит соваться к нему, блять, непозволительно. — Шутишь? — Мидория даже смеётся. — Тодороки, ты что не в курсе, что к бездомным псам соваться нельзя? Особенно, когда они пиздецки бешеные. — Бешеные? — Изуку не отрывал взгляда, и Тодороки всё никак не мог понять почему. — С чего ты взял? — А ты посмотри в его глаза. Больше всего злило, что его игнорировали. Он ненавидел это. Приходилось напоминать всем, что он тоже присутствовал, а лучший способ сделать это — поколотить всех и каждого. Бакуго двигался быстро, почти неуловимо. Все старались держаться от него подальше, но теперь выбора не было — навалилась вся гурьба. Пришлось расчищать себе дорогу: он уклонялся от бит и срывал кастеты. Задействовал удары ногой и валил противника с первого раза. Мидория не мог оторвать глаз. Он наблюдал слишком усердно, даже прикрыл губы кулаком. Зрачки метались туда-сюда, настолько быстро передвигался этот пацан. Тодороки не выдержал — сорвался с места и, с беспристрастным даже в такой момент лицом, заносил кулак для удара. Может, думал, что Бакуго устал, перебив кучку не особо умелых пацанов; может, просто недооценил, но когда сверкнули красным пламенем глаза напротив — он промахнулся. Кацуки чуть было не зарядил по почкам, а затем и по подбородку, но Шото вовремя опомнился. Отпрыгнул в сторону, выпрямился. Бакуго дышал сбито, вытирал кровь с губы и скалился. Костяшки в кровь, на щеке царапина от кастета — один всё-таки пропустил. Глаза… ебануто бешеные. Как и говорил Мидория. Тодороки чувствовал слишком странную энергию, излучаемую Бакуго. Вокруг него словно сгустилась тьма, а затем разожглось пламя — он наносил удары без остановки, пока всё-таки не попал. Кажется, сил у него совсем не убавилось, потому что каждый последующий удар был не слабее предыдущего. Тодороки не успел ответить. Он попятился в сторону, а затем получил кулаком в живот. — Как же вы заебали, тупоголовые ублюдки, — он поднял подбородок. Брови подняты вверх, на лице блестит сломанная улыбка. — Считаете себя лучше нас? Даже руки марать не хотите, скидывая всё на своих шавок? Как вы ничтожны, разукрашенные клоуны. Кацуки слишком сильно вошёл в кураж, и те члены его банды, кто ещё стоял на ногах, тоже это понимали. Он воодушевил даже тех, кому нехило досталось — все вставали один за одним, и глаза у них светились злобой и ощущением власти, прямо как у Бакуго. Естественно, толпа напротив тоже не осталась в долгу, драка обещала пройтись по второму кругу. — Вы хоть раз по законам улиц реально жили? — выражение его лица снова приобрело раздражённо нахмуренные брови, кулаки по привычке сжались. — Вы вообще ради чего дерётесь? — А ты? — Тодороки, наконец, подал голос. Всё ещё ни одной эмоции, только сбитое дыхание и ссадина на лице. Он держался за живот. — Убиваешь, потому что это круто? — Я убиваю, потому что голоден. Глаза его снова загорелись. Бакуго уже заносил кулак для удара, крича во всю глотку. Толпа подхватила громкий рык, но руку Кацуки внезапно с лёгкостью перехватили и сжали с адской силой. Мидория быстро её отпустил — ему нужно было привлечь внимание, и этого хватило. — Не трогать, — команда, отданная точно своим псам, а не членам банды. Все отступили. Тодороки покосился на Мидорию, тот стал впереди него и прикрыл спиной. Бакуго взглянул на парня, который вблизи оказался совсем низким. Но какого-то хрена Кацуки ощущал себя намного ниже него. Зеленоволосый улыбался, и от этого было пиздецки жутко. Он был похож на Бакуго — такая же чёрная аура и мурашки по коже, но и слишком отличался: вокруг него не горело пламя; вокруг него сгущался чёрный дым. Мидория посмотрел на него сверху-вниз. — Как тебя зовут? Бакуго снова пялился на уже до боли знакомую гостиную. До боли, потому что некоторые вазоны с цветами в ней пришлось разбивать кулаками, чтобы случайно не разбить голову Киришимы. Сегодня тут горел свет и даже звучала музыка — это Эйджиро задевал пальцами струны гитары после очередной записанной в блокнот строчки. — Ещё раз: какого хуя ты меня сюда притащил? — Бакуго завалился на диван. Киришима выглядел сосредоточенным. — А, прости, внезапный прилив вдохновения, такое бывает, — в последнее время слишком часто, хотел добавить он, но промолчал. — Я хотел попросить тебя остановиться ещё посреди трассы, но гитары всё равно под рукой не было, а сейчас мне нужна была именно она. Больше Эйджиро не отвлекался. Разве что один раз — позвонить Сэро и попросить того привести Розу к нему домой, но больше — нет. Погружаясь в свой мир, где царит вдохновение и строки песен пишутся сами собой, он забыл о главном — рядом с ним сидит Бакуго, мать его, Кацуки. Бакуго скрипел зубами. Нет, картина плавно водящего по струнам Эйджиро, конечно, была умиротворяющей, но чёрт возьми. Он час назад говорил Кацуки, что хочет его, а теперь просто чёркает в блокноте и ведёт себя так, будто сидит здесь совершенно один. Кацуки пытался отвлечься — сделал чай, пялился на старый плафон и даже залипал в телефон, но выдавал себя играющими желваками и вечными метаниями искр в сторону Киришимы. Тот нарисовался в сантиметре от лица. Бакуго знатно выхуел, повернувшись. Постойте, блять. Какого чёрта он вообще до сих пор тут торчит? — Так и знал, — это беспристрастное лицо Киришимы бесило. — Ты ненавидишь, когда тебя игнорируют. Бинго, блять. Мысли читаешь, красная шапочка. Бакуго готов был поклясться, что даст ему в морду, если тот приблизится ещё хоть на миллиметр. Серьёзно. Он правда так думал. Картинки летали перед глазами сами собой: вот он замахивается, сжимает его горло, наклоняет голову назад из-за тянущей волосы руки Эйджиро, вырывает чужие вздохи, попадает прямо по губе, пускает кровь. Стоп, блять. — Я ухожу, — он почти поднялся. Киришима был слишком близко. К цели, к идеальному завершению вечера — называйте, как хотите. Он усаживается на колени Кацуки, напирает вперёд, прижимает того к спинке дивана, приближается к лицу и смотрит в глаза. Неебически красивые. Отсюда сияют так ярко, что дыхание сбивается. Зрачки не мечутся, смотрят точно в чужие — не украдкой, не исподтишка, а прямо и уверенно. Киришима тяжело сглатывает. Бакуго молчит, но брови нахмурены, а тело напряжено. Он всё ещё не может расслабиться. Эйджиро ёрзает на чужих коленях, закусывает губу, — скорее неосознанно, будучи под впечатлением, — а потом неудачно метит губами в чужие. Его оттаскивают за шкирку — у Бакуго сильная хватка и недовольное выражение лица. — Скажи, где страх потерял, может, вернёмся, заберём, — Бакуго склоняет голову набок, говорит непривычно спокойно. Киришима в недоумении сводит брови. — Ты девственник? — Ты ахуел? Он девственник. Самый настоящий, блять, девственник. Но проблема не в этом. — Попридержи коней, дерьмоволосый. Когда это я говорил, что ты меня уже не бесишь? И он пользуется растерянностью Киришимы, валит его на диван, заламывает руки, дышит в шею. Эйджиро снова сглатывает. Горячо. Бакуго сдавливает его кисти цепкой хваткой, будто специально добивается появления синяков, а потом поднимает взгляд и смотрит как-то злостно, словно безобидная шутка Эйджиро с игнором как-то серьёзно поддела, и теперь он просто отыгрывается. Голову снова пронзает холодными воспоминаниями, Кацуки отпускает Киришиму. Поднимается с дивана и просто сваливает, так ничего и не сделав. Будто не нависал только что над Эйджиро. Будто не хотел его поцеловать. Тебе пятнадцать. Пятнадцать — пора любви и первых свиданий. Пятнадцать — сладкое время вечной весны, цветов и улыбок любимых людей. Пятнадцать — прекрасный возраст. Или. Пятнадцать — период агоний и метаний в поисках себя. Пятнадцать — это когда ты выгрызаешь глотки всем и каждому, чтобы однажды не загрызли тебя. В пятнадцать ты не думаешь об учёбе, в пятнадцать ты думаешь, где бы переночевать. В твоём сердце не вечная весна — там всё выжжено огнём и сломано людьми. Пятнадцать — это пиздец. — И что же ты решил, Бакуго Кацуки? Будешь и дальше слоняться по улицам и жить на остановках или, наконец, согласишься на моё предложение и сможешь реально подзаработать? — Мидория складывает руки на груди. На нём чёрная водолазка и накинутый на плечах пиджак. — Чё мне надо делать? — Бакуго отводит взгляд, сплёвывает. — То, что ты умеешь лучше всего. Драться.