Haemoglobin

Emmit Fenn — 1995 Бакуго не знал какого хрена снова торчит в чужом доме, но почему-то ничего не мог сказать. В прямом смысле. Он просто по привычке хмурился, скалился и всё в этом духе. В духе Бакуго. — Если хочешь знать… — хочет, естественно. Вся эта ситуация требовала объяснений, как бы Бакуго этого не избегал. — …Я тут вообще ни при чём. Да и какого хрена? Ты злишься или типа того? Киришима в меру поддатый (успел ухватить два стаканчика на выходе). На Бакуго почти не смотрит, залипает либо в пол, либо в первый попавшийся предмет. Мысли приятно окутывает алкогольный дурман, становится мягко и тепло. Бакуго понимает — это палевно. Человеческая злость — это палевно. Киришима горел огнём, потому что злился, потому что ревновал. Значит, с Кацуки то же самое. По нему видно, что в душе скребутся кошки, а в груди закипает ярость. Но всё это было пиздецки неправильным. Киришима полыхал не потому, что злился. А потому что любил. С Бакуго было то же самое. — Сыграем в правду или действие? — Если хочешь выудить правду, то просто, блять, спроси про неё. — Я не хочу выуживать правду, Бакуго, — Киришима стоял спиной. Руки в карманах, сам как-то ссутулился, а затем распрямился и слегка повернул голову в бок, взглянув на Бакуго. — Я хочу получить действие. Он прошёл дальше, вышел на задний двор, подобрал с журнального столика пачку красных мальборо и зажигалку. Курить хотелось адски. Он впопыхах закурил сигарету. Руки дрожали, но вряд ли от холода. От никотина становилось легче. Дуэтом с алкоголем они приятно кружили голову, расслабляли и помогали словам с лёгкостью слетать с языка. Его, наконец-то, ничего не волновало. Кроме Бакуго Кацуки, естественно, но и это — привычка. Почему-то всё упало на второй план, оголив одно единственное — желание. Желание узнать абсолютно всё, желание высказаться, желание прикоснуться, поцеловать. Огромная, мать его, жажда, вызванная странным бакуговским поведением, его отстранённостью, слишком близким общением с Мидорией. В прямом смысле. — Хватит играть со мной, — Киришима смотрел только вперёд. Бакуго появился рядом слишком неожиданно. Он молча опирался о дверной косяк и пялился куда-то в звёздное небо, наблюдая, как дым растворяется в ночной темноте. Он снова хмурился, недовольно сплёвывал, долго выдерживал паузу. До невозможности красивый. Аж страшно становится, словно играешь со спичками. Киришима откидывает сигарету, закуривает ещё одну. От неё голова кружится ещё больше и слегка уносит в сторону. Он тоже поднимает голову, чтобы увидеть любимую россыпь звёзд. Рядом с ними луна: она светит слишком ярко, поэтому озаряет лицо Бакуго голубым очертанием, и на секунду оно превращается в лицо Нейто Мономы. Киришима сглатывает и отворачивается. У него ведь тоже есть свои бесы, свои тайны в купе со скелетами в шкафу. Он до сих пор не рассказал Бакуго, что с ним творилось в прошлые месяцы, да и должен был? Он закрыл глаза, всем естеством ощущая, как по лицу пробегает прохладный ветерок. Веяло ночной свежестью и сигаретным дымом. А ещё парфюмом Бакуго, и это заставляло сбито дышать. — Можно тебя… Блять. Снова? — Нужно. И он вцепился в чужие губы. Откинул недокуренную сигарету куда-то на землю, ухватился за щёки Бакуго двумя руками, рывком преодолев расстояние между ними и поцеловал так жадно, насколько позволял запас воздуха. Всё произошло слишком быстро, с момента ответа Бакуго успело пройти не более одной миллисекунды. Киришима прекрасно знал, что мешкать в таких случаях непозволительно. Бакуго от такого напора даже сделал шаг назад, а потом руки сами легли на талию Киришимы, хоть и раздумывать над тем, будет ли это правильно, пришлось долго. Кацуки немного выше, поэтому ведущую позицию занимает он, как бы Эйджиро ни старался давать волю страсти. Он прижимает его к стене, не без наслаждения потянув за красные волосы, затем скользит рукой по щеке, шее, а потом и вовсе останавливает её у стены, чтобы не опуститься ниже. Матерь Божья, как этот пацан горяч. Через открытую дверь в дом забирается ночной холод, но мурашки по коже бегают уж точно не от него. У Киришимы колет в каждой части тела, до которой дотрагивается Бакуго, а потом она вспыхивает. Вспыхивает так болезненно и приятно одновременно, что от новизны ощущений становится странно. Бакуго целуется ахуенно. Кусает за шею ещё лучше. Он не любит закрывать глаза при поцелуе, он словно наблюдает за реакцией со стороны, и это заводит ещё больше. Тогда огонь в его глазах начинает затухать, и они блестят. Блестят, чтобы позже загореться новым пламенем — смесью страсти и желания. Это пламя самое тёмное, но самое красивое. От него Эйджиро млеет, у него сводит колени и щемит в груди. Что-то щекочет лёгкие, вздохи выходят прерывистыми. — Ты понимаешь, что ещё даже не говорил, что я тебе нравлюсь? — Ты понимаешь, что говорить это после всего, что произошло — тупо? Киришиме сносит крышу. Его грудь медленно вздымается, а щёки розовеют — то ли от выпитого алкоголя, то ли от гипнотизирующего взгляда Бакуго. У него нет ощущения, будто его прижимают к стенке. Ему чудится ночная гладь, яркие огни города, окружающие его со всех сторон, тёмно-синее пространство и Бакуго, стоящий рядом. Его лицо расслаблено, смотрит он слегка исподлобья, точно выжидающе. Всё это рассекает сознание громким дыханием, звенящим словно где-то в ушах. Киришима тянется вперёд, снова врезается в чужие губы и млеет только от того, что ему позволяют это. От того, что на это ещё и отвечают — он погибает. Губы Бакуго холодные и влажные, а язык мягкий. Он окольцовывает его шею руками, прижимается к груди, выдыхает прямо в губы. У Киришимы ощущение, будто он танцует на полыхающей бензоколонке, и ему пиздецки нравится. Бакуго старается дышать ровно. Он не может отделаться от чувства, будто стоит на открытом пространстве, будто вокруг ни единого предмета, а только проросшая трава и колыхающиеся на ветру деревья. И сумерки в его глазах сменялись тьмой, но становилось только жарче. Они оба останавливаются на мгновение и, кажется, что-то друг другу говорят, но явно не вслух. Но и этого достаточно, чтобы всё понять. — Только, блять, не смей кинуть меня, дерьмоволосый. У Бакуго в глазах сменяющиеся картинки: женщина с такими же светлыми волосами, куча людей, тёмный дом, ебучий уличный холод, кровь и ссадины. Ему — пиздец. Дыхание учащается, пульс отдаёт где-то в горле. Он сжимает чужую шею. Киришима медленно кладёт ладонь на его руку и улыбается. — Я хочу отвести тебя в свою комнату. Эйджиро хрипит. У него в воспоминаниях лишь чередующиеся красный с голубым. Чужой обветшалый дом, шприцы с героином, вечно крутящиеся по радио Placebo, ночные крики, колющая боль в груди. Ориентиров не найдено, вокруг лишь куча троп, и он не знает, какая из них правильная. Почему всё виднеется сквозь непонятную мутную дымку? Потому что кажется, что всё это — сон? Потому что Бакуго Кацуки не может толкать его на диван, попутно стягивая с себя куртку с футболкой? Потому что человек не может иметь такой невъебенно прекрасный пресс в реальной жизни? Киришима, кажется, задыхается. Бакуго нависает сверху и пялится заинтересованно, но аура пиздецкой крутости не покидает его даже сейчас. От него веет уверенностью, но его кожа в мурашках, а кончики ушей покраснели. Он целует мягко, но углубляется в поцелуй слишком страстно. Он проводит ладонью по груди, но не спускается ниже. Он ничего не предпринимает, но и не ждёт разрешения. — Он покорил тебя, не так ли? Я думал, что это в принципе невозможно, — Мидория засмеялся, сложил руки на груди. — Я видел, как ты пялился. Признайся, ты умер ещё тогда, когда увидел его впервые — перед первыми боями тут, в Мемфисе. Он играл, а ты стоял у выхода и смотрел не своими глазами. Знаешь, что в них было? Восхищение. Знаешь, что в них сейчас — когда он разгорелся так сильно, что затмил твой пожар? Сейчас в них любовь. Киришима стаскивает свою футболку, приподнимается на локтях, зарывается пальцами в светлые волосы. Дышит прерывисто и глубоко, горячий воздух щекочет шею Бакуго, и тот как-то слишком резко загорается. — Ты тупой, Изуку. Потому что я умираю и по сей день. Бакуго раздвигает ноги Киришимы, устраивается между ними и медленно скользит взглядом по его животу, сопровождая его горячей ладонью. Он снова поднимается рукой к шее, надавливает на адамово яблоко, заставляя Эйджиро упасть на подушку и задержать дыхание. Бакуго продолжает смотреть исподлобья, костёр в его глазах медленно разгорается. Он проводит большим пальцем по губам Киришимы, приподнимая верхнюю, оголяя острые зубы и натыкаясь подушечкой прямо на клык. Киришима склоняет голову, сверкает взглядом и медленно облизывает чужой палец, открывая рот и проводя по нему языком. Кацуки, впервые, выглядит удивлённо и растерянно. В сочетании со страстью это обычно даёт эффект пунцовых щёк и неистового смущения, но Бакуго, словно любопытный ребёнок, тянется вниз, не отпуская горла Киришимы, и сталкивается языком с его, позже накрывая губами. Затем, немного отойдя от минувшей растерянности, спускается к точке чуть ниже подбородка, кусает и зализывает следы от зубов. Он оставляет засосы и попутно расстёгивает киришимовский ремень. — Матерь Божья, я ебанулся, или всё это на самом деле? — Эйджиро закрывает глаза лишь наполовину. В голову ударяет ощутимый приток крови с несущимся по ней адреналином. Снова становится жарко. — Ты на самом деле ебанулся, так сойдёт? — Бакуго перестаёт медлить. Он приспускает чужие штаны, расстёгивает свою ширинку, облизывает пальцы. Ему не нужно это киришимовское «ты мой первый парень», чтобы понять — здесь придётся осторожничать. Эйджиро сглатывает, сжимает кисть Бакуго, неотрывно смотря в его глаза. И хоть внимание Кацуки обращено куда-то намного ниже, он то и дело пялится на Киришиму, словно перепроверяя его согласие. А Киришима просто тонет. В мыслях пролетает всё, что с ними происходило с момента первой встречи. Его бросает то в дрожь, то в жар лихорадкой. Бакуго Кацуки был так далеко — казалось, до него никогда нельзя будет даже выстроить мост, но теперь он тут, в его гостиной, и он целует его в губы и смотрит в глаза. И Киришиме давно следовало понять что к чему, потому что взгляда, которым Бакуго вечно смирял людей; взгляда, который говорил: «ты никогда, блять, не сможешь быть тем, кто будет стоять рядом со мной» он никогда не удосуживался. Бакуго вечно смотрел на него взглядом: «ты пиздецки ярко сияешь, Киришима Эйджиро». Киришима прогибается, невольно поддаётся вперёд — там рука Бакуго всё ещё сжимает шею, поэтому он тут же лихорадочно хватает ртом воздух. Кацуки убирает руку, перемещая её на щеку, и чувствует, как Киришима снова окольцовывает его шею, жмётся плотнее, стонет и выгибается. Чувствовать чужое тепло для Бакуго пиздецки непривычно. Это оказывается приятно. Он двигается медленно и аккуратно, но на деле просто хочется вжать Киришиму лицом в подушку и подогнуть его колени. Какого хрена, спрашивается, всё так далеко заходит? Какого хрена парнишка с красными волосами так прочно впечатывается в ёбанное сердце? Почему перед глазами всплывает лишь его глупое лицо, а стоит их закрыть — так сразу же звучит брынчание гитары и этот огненный, поджигающий всё на своём пути голос? — Я тебя увидел. То есть, я хочу сказать, что не помню, когда в последний раз интересовался людьми, у меня с этим проблемы, — Киришима нервно усмехнулся. Кажется, он уже это говорил. Или это было не в разговоре с Бакуго? Воспоминания совсем никак не могли упорядочиться в голове. — Но в тот раз я просто рванул навстречу тебе, будто от нашей встречи зависела моя жизнь, потому что я… Потому что я нашёл что-то абсолютно иное, отличающееся от увиденного прежде. Я нашёл разрыв шаблона, который был мне так необходим; выделяющуюся из серой толпы яркую фигуру с горящим взглядом. — Потому что я нашёл тебя. Голова кружится от такого количества эмоций, дыхание сбито к чертям, а руки непонятно трясутся. Всё горит. Абсолютно всё. Кожа, кости, диван, вся комната, весь ёбаный мир. Кажется, даже заползающий с улицы холод не может потушить пожара в груди. — Киришима, — еле слышно, на одышке от пиздецки быстро бьющегося сердца, но так непривычно мягко, словно и не Бакуго вовсе. — Что? — с раскрасневшимися щеками, глупой улыбкой и мерцающим в глазах счастьем, как бывает только во снах или в самых лучших фильмах. — Я нашёл тебя. И они оба погибают. Медленно, бесшумно. Но так вожделенно и чувственно. — Так значит, вы переспали. — Так нетактично с Вашей стороны, док. Но да, мы переспали. — А потом? — А потом случилось то, из-за чего я оказался здесь.