Haemoglobin

Bring Me the Horizon — nihilist blues Бакуго прикрывает глаза всё чаще, руки крепче сжимают чужие плечи. Он пытается дышать, но воздух слишком раскалённый. Как только не искрится? В контрасте с холодной постелью их тела уж слишком разгорячённые. Хорошо, приятно, щекотно где-то чуть ниже живота. Он улыбается. Ухмыляется по-обычному, льнёт вперёд, прикусывает чужую кожу, зализывает следы от зубов. Глаза сверкают, тело напряжено до выступа каждой мышцы, что делает его ещё более сексуальным. Да и куда, блять, более? Закрывает глаза. На фоне звучит что-то пропитанное ночными огнями, но не бледно-голубое и звёздное, а тёмное и с жёлтым отблеском фонарей. Хватает чужие волосы, сжимает их пальцами, утыкается носом где-то у макушки. Отчётливо пахнет красным апельсином. Выдыхает медленно, попутно открывая глаза и закусывая губу. Совсем непривычно. Это иной блеск, здесь выброс адреналина вызван неистовым желанием, абсолютной страстью. Здесь нет злости и совершенно отсутствует ярость. Здесь пространство окутывает красный цвет, а воздух превращается в жидкую лаву, саднящую лёгкие. Киришима не медлит — прижимается крепко и грубо. Спешит, прочно окутанный непривычным наваждением, абсолютно потерявший голову. Резкий, успевающий ловить лишь редкие рваные вдохи, цепляется за спину Бакуго, выгибает свою. Адово прекрасный, словно и не новичок вовсе во всём этом. Он открывает глаза, улыбается. Киришима — эссенция ночной свежести и необъятности звёздного неба. Он словно ночная поездка по большому городу, когда автомобиль несётся по магистрали, а из люка обязательно кто-то расставляет руки и ловит ветер щеками и кончиками пальцев. Из салона доносится музыка, и это непременно что-то ночное и воздушное, одновременно исполненное огненными нотками, чтобы не терять запала. Бакуго тянет руку, желая дотянуться. Киришима — ночь в самом прекрасном её исполнении. Он — огни вдалеке, мягкая тишина, жёлтый свет фонарей, приглушённая музыка на фоне. Необузданный, желанный, невероятно загадочный. Киришима отталкивает его ладонь в сторону и наваливается сверху, прижимаясь к груди и окольцовывая шею двумя руками. Что-то шепчет на ухо. Бакуго открывает глаза. — Привет, — Киришима сонный и потрёпанный, нависает сверху, тычет в лицо объектив полароида. Бакуго еле понимает в чём дело; еле понимает, где находится и что вообще происходит. Через окно бьёт яркий дневной свет, и такую ясную погоду в Мемфисе можно объяснить только каким-то случившимся редким явлением, типа Бакуго, сонно утыкающегося в руку Киришимы. Да, определённо, это подойдёт. — Какого хрена ты опять делаешь? — бубнит он, зевая и, кажется, снова засыпая. — Я вижу эту штуку чаще, чем твоё лицо. Сколько у тебя уже снимков? Тысяча? Зачем всё это? Ты видишь меня почти каждый день. Киришима вертит головой, устраивается рядом, хмыкает. — Это не так работает. За окном правда светит солнце. Ни привычной серой погоды, ни пробирающегося сквозь форточку холода. Мурашки разве что от воспоминаний о вчерашнем. До сих пор приятно щекочет лёгкие. Бакуго выглядит… мило. Расслабленное лицо, медленно вздымающаяся грудь. Он спокоен и умиротворён. Сонно переворачивается на бок, сгребает Киришиму в охапку. Эйджиро медленно хватает полароид, поворачивает его объективом к лицу и вытягивает руку, второй показывая знак «peace» и улыбаясь своей острозубой детской улыбкой. Оказывается, в солнечной погоде тоже есть своя эстетика. Особенно, когда вокруг совсем нет автомобилей, а вы мчитесь по пустынной трассе, где ветер — ваш единственный спутник, да и тот приятно тёплый, а не по-зимнему холодный, как полагается в декабре. Вы проезжаете мимо булочной, окутываемые прекрасным ароматом кофе и свежей выпечки, ловите прощальные лучи заката кончиками пальцев. В воздухе летает звонкий смех и искренние улыбки наряду с янтарным светом озаряют пространство. На фоне излюбленный рок, моментами останавливающий время и запечатляющий отдельно впечатывающиеся в память образы и моменты. Уставшие, но счастливые. С горящими сердцами и хриплыми голосами. Устремляете взор куда-то вдаль, ловите ветер ресницами и трепыхающимися волосами. Всё вокруг тонет в оранжевом свете, но вы — главная его составляющая. Быстро несётесь по пустым дорогам, выезжаете на автомагистраль, тонете в абсолютной пустоте обочин. Вокруг лишь пожелтевшая трава и редкие деревья. Солнце садится, образуя красивое смешение розового и синего. Вы на секунду прикрываете глаза, чтобы прочувствовать всё каждой клеткой тела. Дышится легко, свободно, внутри плеяда эмоций, так и просящая завопить во всю глотку, чтобы вырваться наружу. Хочется поднять руки кверху, хочется закусить губу и прочувствовать, как останавливается время. Хочется снять шлемы и увидеть глаза напротив — они такие же счастливые? Киришима чувствует, как трепещет и напрягается тело Бакуго, как он рвано дышит и как часто бьётся его сердце. Замечает, как пристально он пялится в зеркала заднего вида, как сжимаются на руле его пальцы в кожаных перчатках. На них белой краской выведено две «Т», что означает Та́натос. — Что вообще значит «Та́натос»? Это по-английски? — Каминари непрерывно тыкает в экран смартфона, вводя слово в гугле. Доступ к даркнету явно был дан этому парню очень зря. Сэро вздыхает, по привычке зажимает переносицу двумя пальцами. — В греческой мифологии это олицетворение смерти. Киришима сглатывает. Руки дрожат. Он откидывает голову назад, дышит полной грудью и прижимается к спине Бакуго. В мыслях всплывает пронизывающий огненный взгляд, с притаившимся в уголке пылающим отблеском и рассыпавшимися по радужке угольками. «Придёт смерть, и у неё будут твои глаза»*. Интересно получается. Post Mortem — это, значит, «после смерти», а Та́натос — и есть сама смерть. Название Post Mortem было дано самим Киришимой в не совсем удачный период жизни. Оно символизировало посмертные фотографии — обычай Викторианской эпохи, который включал в себя фотографирование недавно умерших людей, «притворяющихся» живыми. Так ощущал себя и Киришима больше пяти лет назад — абсолютно мёртвым, но успешно притворяющимся живым. Как тройка стала называться Та́натос, Киришима не знал. Понимал только условность обозначения и время от времени строил догадки, касаемо того, кто и почему дал им такое название. Эйджиро даже почти задал вопрос, но они уже заходили внутрь, и увиденное никак не вписалось в рамки его представления. Дом был огромен, но Бакуго жил не один. На диване в гостиной сидели Тодороки и Мидория, рядом с ними на полу устроилась Роза. И это многое объясняло. Изуку даже не повернул головы, но какого-то хрена поздоровался сразу с ними двумя. Киришима недоумённо выгнул бровь, привыкший Бакуго крутанул ключи от байка в пальцах, засунул в карман и прошёл дальше, сразу же устремившись к подбежавшей Розе. Она обрадованно заскулила и даже подошла к Киришиме, тычась мокрым носом в ногу и облизывая его ладони. От него пахло как от Бакуго. — Всё прошло хорошо? — вряд ли это вообще был вопрос, но Изуку не переставал пялиться. Особенно досталось Эйджиро: его оглядели с ног до головы, что-то довольно подытожив себе под нос. — Ты должен быть благодарен. Вы оба. Из-за меня вы сейчас радостно и влюблённо проводите время, вместо того, чтобы, как обычно, игнорировать свои чувства и вечно убегать друг от друга. Во-первых: естественно, признавать не хотелось, но Мидория, мать его, был прав. И Киришима до конца осознавал, что не злится, как бы ему ни хотелось. Иногда вспыхивают ревностные огоньки — бесспорно, но с противоположной стороны на него смотрят такие же, и он, понимая в чём дело, успокаивается. Волноваться не о чем хотя бы потому, что существует Тодороки Шото, который, — Изуку даже не скрывает, — в абсолютном приоритете. Во-вторых: Бакуго притащил его в свой дом, и думать больше ни о чём не хотелось. Для таких, как Кацуки, это, возможно, и есть настоящее признание. — Что за хрень? Почему «Та́натос»? Звучит, как название блюда испанской кухни. Я по-твоему что, блять, похож на тако или что-то вроде? — Бакуго в своей манере. Пиздецки злющий, потому что из-за этого дерьма пришлось отложить тренировку, а тут ещё и дерьмо реально дерьмом оказалось. Тодороки у стены. У него сложены руки на груди и усталый взгляд. Он в курсе, что означает это слово, и в курсе, почему Мидория выбрал именно его. Изуку ухмыляется, ещё раз всматривается в зенки напротив. Бакуго хохлится, проводит рукой по волосам и злится на то, что эти двое так откровенно пялятся. Мидория ощущает, как пробирает до костей карминовый взгляд напротив, и понимает: всё-таки те, кому есть на что надеяться и нечего терять, — самые опасные люди на свете. Он проходит вперёд вслед за Бакуго, смотрит на Изуку незлобно, с еле выраженной благодарностью, но тот всё понимает и по привычке ухмыляется. Тодороки лишь наблюдает со стороны за немым диалогом, но больше в него не углубляется: всё в порядке, если Мидории подходит. — Твоя комната такая… — пиздецки атмосферная? Здоровская? Слишком здоровская? Ну же, Киришима, скажи, блять, хоть что-нибудь. — …Классная. Со всей своей любовью к атмосферности сейчас Эйджиро в принципе трудно было говорить. Бакуго не производил впечатление того, кому будет не наплевать на уют и душевность, но его комната поражала. Теперь Киришима по-настоящему ощущал свой визит сюда самым искренним признанием со стороны Бакуго. В его комнате было огромное окно, почти во всю стену, и узорчатые шторы. Рядом с ним — двуспальная кровать, а напротив — домашний кинотеатр. Чёрные стены почти полностью увешаны плакатами, а среди всей кучи виднелась парочка постеров Post Mortem, что заставило сердце Киришимы пропустить несколько ударов. Возможно, даже все. В углу комнаты висела груша, рядом — беговая дорожка, скамья для жима, две штанги, три гантели и валяющиеся по всей комнате гири. В дверном проёме был установлен турник. На полу постелен серый ламинат, у кровати лежит ворсистый чёрный коврик. У стены письменный стол, комод, рядом — шкаф. Огромное зеркало в полный рост на стене напротив шкафа, над ним надпись «БОРИСЬ» большими белыми буквами. Вся комната, буквально, пропитана духом Бакуго: здесь отдаёт нотами базилика, лаванды, мёда, кое-где чувствуется табак, сена, сандала и кипарис. Киришима, буквально, тонет. Всё это как нельзя лучше олицетворяет Бакуго, и в точности говорит о том, кем он является на самом деле. Впустить кого-то в свою комнату значит довериться ему полностью, вывернуться наизнанку, не боясь, что потом не сможешь вернуться в обратное состояние. Потому что тебе и не придётся. Человек, которого ты пускаешь внутрь, уже давно углядел настоящего тебя сквозь призму мнимого бесстрашия. Телефон Киришимы разрывался, но он продолжал игнорировать всех и каждого. Он пялился на местами голые стены, на висящие у кровати постеры, на тренажёры, на выведенные жирным шрифтом буквы над зеркалом. Он пялился и отчётливо видел во всём этом Бакуго Кацуки. — Я ещё никогда не был дома у своего фаната, — усмехнулся он, очёркивая взглядом пару постеров на стене, дизайн для которых подбирал лично. — Заткнись, дерьмоволосый, я понятия не имею, как они там оказались, — Бакуго плюхнулся на кровать, приподнялся на локтях, а потом отвернулся, слегка поджав губы, но не переставая хмуриться. — Мне просто нравится хорошая музыка. Киришима сел в компьютерное кресло у письменного стола и прикатил к кровати Бакуго, еле сдерживаясь, чтобы не опустить шутку про буквальный подкат к нему. Эйджиро отключил телефон, избавляясь от назойливых звонков. Наверняка, от Сэро. Позже решат с грядущим выступлением, оно никуда не денется. — Итак, мы встречаемся или типа того? В смысле, я здесь, потому что…? Бакуго зарычал. Подобные штуки выводили, особенно, когда дерьмоволосый об этом прекрасно знал, но всё равно провоцировал его на подобное, будто Кацуки ему какой-то грёбанный романтик или что-то вроде. Он устало простонал заёбанное «блять» и мученически откинул голову назад. — Как будто ты, блять, не знаешь. Ты здесь, потому что нравишься мне, тупой Киришима Эйджиро.