Haemoglobin

— Хочу, чтобы все сдохли. Нет, правда, иногда накатывает. Пялюсь непрерывно, безостановочно, смотрю куда-то вдаль, а там — пустота. И хорошо. Лучше, чем когда она заполнена кем-либо. Киришима знает, как сильно после таких мыслей хочется курить. Он внезапно молча протягивает пачку, и Нейто смотрит на него с удивлением. Неподдельным, ощутимым, словно только что прочувствовал, как прочли его мысли. Кто этот парень? Непонятно. Они не знакомы. Из всей компашки он знает только Сэро, да и того как-то местами, в переносном смысле, само собой. Сигарету из протянутой пачки он достаёт. Мальборо красные. Неплохо. Киришима чувствует себя комком ненависти, и это видно. По крайней мере для Нейто. Сегодня пасмурно и сыро (разве здесь бывает по-другому?), а капли дождя отбивают сопливую серенаду по асфальту. Словом — пиздец, делом — пиздец огромный. Сегодня Сэро с Каминари не ошиваются рядом, а Киришима отчего-то слишком напыжен. Нейто падает рядом. Протягивает пачку сигарет. У него Винстон синий. — Я так… — Заебался? Чувак, — подхватывает тонкими пальцами одну, подкуривает как-то быстро, стушевавшись, помогает Киришиме. Руки холодные, дыхание обрывистое, словно глоток воздуха — непозволительная роскошь. — Может ли эта реплика быть ещё примитивнее? Мысли обширнее — мир заебался. Все вокруг либо пьют, либо нюхают. Уровень выше, рангом пониже — герои на героине. Жгут, шприц и пара часов эйфории. Звучит так себе, но на деле хотя бы минута, проведённая за пределами этой грязной рутины — сущий рай. — Я так ненавижу себя, — вот и правда. Настоящая, противно сидящая в самом сердце. Не только его собственная, а правда для них двоих. Правда в том, что всё это — ебаная самоненависть. Она окутывает с ног до головы и отравляет жизнь. Каждый грёбаный раз. Стены дома Нейто слышат фразу «я хочу сдохнуть» чаще, чем кто-либо в мире. Он поджимает под себя одеяло, кричит прямо в него. Подушке достаётся чаще. Нейто — торчок. А малахитовые объятия смерти кажутся ему такими желанными, потому что проще уже, наконец, откинуться, чем терпеть это изо дня в день. А стоит ли терпеть вовсе? Будто ему и правда есть ради чего; будто всё это — не грёбаная иллюзия, которую он использует, цепляясь за жизнь из последних сил. Нет, Киришима, он и правда заебался. Самоненависть лишь бонусом, возможно, даже супер призом, но не более. Его жизнь отравлена порошком из зип-пакета, а мозг уже давно повернулся на грёбаном желании прекратить вечные муки. Усталость — слишком мягко сказано, даже заёбанность — не то самое слово. Тут что-то сложнее, приправленное вечными адовыми отходняками, набором травм детства и абсолютной незаинтересованностью. Он просто не думает, что где-то здесь в принципе найдётся место для него. — Привет, — Нейто всегда был спонтанным, неожиданность настолько приклеилась к нему качеством, что уже не была неожиданностью вовсе. — Привет, — разве они с Ураракой вообще были знакомы? Да, вечные «приветы» от всех, кому не лень — излишки её профессии, но этого парня она уже встречала — он ошивался неподалёку от компашки Киришимы. — Ты ведь влюблена, не так ли? Скажи, каково это — быть заинтересованной в людях? Вопрос Нейто породил ещё большее количество вопросов в голове Очако. Но на деле всё было намного проще. Почему он решил, что она влюблена? Потому что Асуи. Нужно быть слепым или быть Каминари, чтобы не заметить, как яркая улыбка Урараки, стоит Тсую появиться рядом, поражает всё на своём пути, впивается ромашками в лёгкие и разрастается внутри. Почему он вообще полез с этим вопросом к Урараке и почему именно с этим вопросом? Тут всё ещё проще: это Нейто. Других аргументов не нужно. Он наблюдал за всеми, наверное, слишком пристально. Даже за теми, кого почти не знал или знал, но ощущение было на всё том же «почти». Он видел Урараку в слезах: одним тёмным вечером за клубом она вытирала лицо рукавом свитера, а потом сжимала кулаки и давила прежнюю улыбку. Шинсо он видел в каком-то из супермаркетов: его лицо вряд ли ещё когда-нибудь всколыхнёт усмешка, да и сам он, словно познал жизнь в одно мгновение: ссутулившийся, хмурый, уставший. Нейто молчал слишком часто и о слишком многом. — Это ужасно, — Урарака снова давит улыбку. Снова неумело, снова странно. Она воздерживается от привычных эпичных фраз, и это необычно, потому что это её фишка. Она просто говорит, как есть, а значит оголяет правду в её истинном обличии. От этого ещё страшнее. Конечно, ужасно, какого ещё ответа можно было ожидать? «Это похоже на цветочное поле — всё прекрасно и безмятежно»? В такие моменты Нейто рад, что его удел — наблюдение со стороны; что единственное, что ему под силу — лишь несколько фраз и отрешённые отношения. И он как-то взбирается на совсем уж нелюдное место, где даже местные наркоманы перестали ошиваться, и причины ему совсем непонятны. Тут пусто и холодный ветер пробирает до костей. Тут не горят фонари, и единственная лавочка давно поломана. Отсюда видно звёзды и ночные огни горят по-особому ярко. Внизу автомагистраль и редко проезжающие по ней машины. Пристанище суицидников или убежище настоящих эстетов? Кто его знает, вряд ли Нейто относился хоть к кому-то из этой категории. В наушниках музыка. Что-то воздушно-лёгкое, одновременно кинжалом впивающееся в вены. На припеве он кричит. Какого чёрта? Разве ещё хоть что-то может вызывать у него какие-либо эмоции? Это странно и прекрасно одновременно: он дышит часто, но мечтает задыхаться в слезах и кричать от боли — не той вечно преследующей его спутницы абстиненции, а настоящей, пронзающей, которая бы смогла оживить его, а не затащить ещё глубже в могилу. И плевать какой она будет этиологии, главное, чтобы руки дрожали, а внутри всё пекло. Главное, чтобы дышалось прерывисто, но полной грудью. Как давно он уже ничего не ощущал. — Я уже почти и не помню ничего. Даже не знаю в чём причина: то ли память окончательно отшибло от дрянного товара, то ли просто всю жизнь мечтал забыть. Если честно, помню обрывками — их вывести из мыслей не удаётся, как бы я не старался. В них отца вечно нет дома, и мама резвится с любовником в спальне. В них подгоревшая яичница и самодельные блинчики; одинокие ужины и шум из-за вечных ссор. Бутылки бренди и дорогие сигары — ненадолго, чаще стопки дешёвого виски и обычные сигареты. Винстон синий, кажется? Что-то в мире неизменно. Он сидит в комнате и таращится в стену. Выдвинут ящик комода, а в нём любимая коллекция часов, сбоку лежат наборы запонок. — Кровь на кафеле в ванной начинает потихоньку забываться. Уже настолько, что не могу вспомнить — моя ли она была? Что же тогда произошло? Меня кто-то ударил? Или это была сугубо моя битва с лезвием против себя самого же? Всё перемешалось, совершенно запутался. В комнате никого, кроме него. Нейто сидит один. Всё ещё пялится в стену, иногда кидает взгляды на настенные часы и поломано улыбается. Всё пространство заполнилось противным тиканьем, от него уже сводило нервы. — Они разошлись, когда мне было четырнадцать. Я курил траву уже как год и вдыхал амфетамин столько же. Хилый, высохший, бледный — не понять в чём дело было очень сложно. Понятия не имею повезло ли мне с тем, что ни у кого из них на меня не было времени — мне давали деньги, и этого было достаточно. Я снимал отдельное жильё, ещё даже не закончив школу: матери нужно было своё пространство для создания новой семьи, а отец всё ещё вкалывал как умалишённый. А я… А что я? Всё ещё употреблял. Но уже вмазывался посерьёзнее. Если бы у него был выбор, выбрал бы он другую жизнь? Изменил бы исход? Пялился бы всё ещё в чёртову стену и рассказывал всё это призрачному образу преследовавшего его неизвестного человека, приходящего лишь тогда, когда накрывало по полной? Абсолютно да. На концерте было людно. Даже слишком людно для сравнительно небольшого помещения. Привычная очередь у барной стойки, наляпистые гирлянды на перилах второго этажа, громоздкая люстра на потолке. Он видел всё: и сцену до выступления, и сцену после. Это не могло не радовать. Не могло, потому что означало, что у него тоже есть шанс, что кто-то вылечит его раз и навсегда; кто-то подарит надежду и тот самый желанный разряд неистовой боли, которую он так мечтал ощутить. Киришима Эйджиро мог бы быть его названным братом-близнецом, если такое вообще возможно. Потому что — так считал Нейто — они были слишком похожи. Одинаково мыслили, одинаково всё видели. Даже затащив Киришиму в свои озёра в виде луж, он убедился: они двое — один человек. Оба потеряны и не найдены, оба борются с недугом абсолютной незаинтересованности в чём-либо. А борются ли? Или так будет правильнее сказать лишь про Киришиму? Во всяком случае, таким хотелось видеть Киришиму именно Нейто. Таким похожим на него: исчезнувшим с радаров нормальных реалий, кричащим ночью сквозь музыку в наушниках, разбитым, ничего не ощущающим. Потому что сейчас, увидев, как он медленно превращается в одного из тех людей, в отношении которых все вокруг употребляют слово «счастливый», Нейто натыкался на шанс для самого себя. Это было пиздецки эгоистично. Пиздецки эгоистично, потому что тащить Киришиму за собой лишь для того, чтобы наблюдать, как выйти из всего этого болота, чтобы составить личную инструкцию, — это пиздец. Но в этом ли причина? Точно не в том, чтобы найти того, кто потерян, как и ты, и образовать вечный дуэт исчезнувших душ — это то, что ему было действительно нужно? Точно не в том, что он просто увидел в Киришиме Эйджиро человека, который заинтересовал бы его по-настоящему? Эти вопросы не давали покоя Нейто, потому что ответа на них он не знал. Привык руководствоваться причиной номер один, потому что выглядеть мразью для него уже было удобнее некуда. Он тоже видел то выступление. Улыбка сама появилась на лице — вряд ли настоящая и искренняя, но это самое большее, на что он был способен. И растворяясь в толпе, он расставлял руки в стороны и закрывал глаза, пропуская каждую ноту через себя, будто бы никогда не смог услышать музыку снова. — И представь, я стою там, а он смотрит на Бакуго Кацуки. Неотрывно, пристально, то ли убивая взглядом, то ли выражая самую что ни на есть настоящую любовь — это всегда тонкая грань. Это было то, что мне нужно было увидеть. Это было прекрасно. Тогда я не думал о собственной возможности полюбить так же горячо или, хотя бы, избавиться от этой не иссякающей апатии. Тогда я думал, что эти двое, эти два полыхающих пламени, просто обязаны были встретиться и полюбить друг друга. Комната словно тает, уходят краски, да и те — серые. Часы останавливаются, и всё это так иронично, что даже забавно. Нейто приходится посмеяться, чтобы придать сцене ещё пущей концентрации отчаяния. — Вспомнил! Про кровь в ванной, я тебе рассказывал. Я вспомнил. Ты ведь поэтому не покидаешь меня, не так ли? — ударяет двумя пальцами по шприцу, пялится на иглу отчего-то слишком долго и внимательно. Переводит взгляд на рыжую девчушку. У неё зелёные глаза и слишком красивая улыбка. — Скажи, Кендо, почему ты вечно приходишь? Ты всё ещё злишься, что я тебя изнасиловал тогда? Руки не трясутся. Уже давно. Добавляет немного погодя, с напускным страхом в голосе: — Ты ведь не поэтому покончила с собой? Он оборачивается, рядом никого не замечает. Щёлкает пальцами, будто что-то вспоминает. — Впрочем, это уже и неважно. Одёргивает рукав клетчатой рубашки, останавливается на синяках от шприца, криво усмехается, наклоняет голову вбок и впечатывает иглу прямо в вену, как-то зажимая губы и приподнимая брови. Истинное выражение просьбы о спасении тонет в его закатывающихся зрачках. И никто не в курсе, было ли это преднамеренно или всё сошлось к обычной роковой случайности, но Нейто Монома умер вечером шестнадцатого декабря две тысячи восемнадцатого года. Причина смерти: передозировка героином. За час до смерти он набирал номер Киришимы Эйджиро.