Haemoglobin

Rome Angel — Stargazer — Ночь — это всегда пиздец. Не то чтобы тогда дело было во времени суток. Нет. Тогда дело было во всём. Всё было пиздецом. Не обычным, которым я постоянно всё описываю, а особым, настоящим. — У тебя было чувство, словно ты куда-то проваливался? — Да. Это была какая-то странная пустота, по-особому тёмная и такая… незыблемая. Мне впервые было так страшно. Жуткое зрелище, вряд ли бы Вы хотели увидеть. Вряд ли Бакуго тоже хотел. — А он увидел? — К сожалению. Или счастью? Я так и не понял. До сих пор не понял, хорошо ли то, что я выжил тогда. — Ты хотел быть счастливым? — Да, естественно. Как и все люди на планете. — Тогда почему, Эйджиро? Почему всё это произошло? Это странное чувство. Совсем не похожее на предыдущие. Это абсолютный паралич, полное остолбенение. Ты хочешь двигаться, точно хочешь, но твоё тело просто… замирает. В мыслях ты уже давно преодолел знакомую улицу, понёсся далеко вперёд к засевшей в памяти белой двери, отворил её резко, жёстко, кинулся внутрь как-то слишком быстро, рвано, словно на последнем дыхании. Но на самом деле ты всё ещё стоишь на месте и дышишь из последних сил. Машин вокруг много. Отчего-то. Кажется, вдалеке виднеется хантовский форд. Кажется, они с Каминари направляются к нему, но медлят. Сэро отдёргивает Денки, машет головой, а Киришима словно и не замечает этого. Он пялится вперёд и только, глаза медленно закрываются, тело борется со странной тяжестью, утягивающей его куда-то назад. Всё вокруг необычно плывёт, звёзды какие-то смазанные, неяркие, почти полностью растворяющиеся на чёрном полотне. Вся их красота, вся атмосферность ночи и яркий лунный свет уходят вместе с Нейто. Киришима делает шаг вперёд. Больно. Естественно, больно. Падать — всегда больно. Выражение лица у него жалкое, непонятное: брови подняты кверху, губы поджаты, а в глазах — всё и ничего одновременно. Он хватается рукой за сердце, сжимает ткань толстовки сквозь джинсовую куртку. Тяжело. Одежда — это слишком тяжело. Слова как-то не идут. В голове лишь повторяющиеся картинки, одна за одной улыбка Нейто, его пальцы, сжимающие сигарету, странный и такой непонятный взгляд. Он же ещё недавно опускал свои поверхностные шутки, ещё недавно поднимал голову к звёздам и так мягко, так слишком мягко, повторял, какие они красивые. А теперь его тело, накрытое белым полотном, погружали на носилки и увозили в неизвестном направлении. Киришиме не было хреново. Киришиме был пиздец. Он делает вдох, поднимается из последних сил, а потом снова падает на колени и кричит куда-то в асфальт. Долгожданные слёзы стекают по щекам, но от них не становится легче. Воспоминания. Грёбаные воспоминания не угасают. Почему всё так ярко и одновременно неразличимо? Почему так быстро и непонятно? Потому что это Нейто? Сэро с Каминари стоят всё ещё неподалёку. Денки порывается к Киришиме, но его снова отдёргивают. На них самих тоже нет лица: они бледные и с краснющими глазами. Киришима видит, но не отдаёт себе отчёта. Странная музыка в голове, что-то на пианино, что-то такое мягкое, но такими болючими колючками впивающееся под кожу. Воздуха не хватает, он уже давно куда-то подевался. Что дальше? Матерь Божья, что же дальше? Срывается с места он как-то слишком неожиданно. Неведомо откуда появившееся силы конвертируются в дикий крик, смешанный с рыданиями и этой странной болью в груди. Он подбегает уже достаточно близко к машине, минуя испуганно пялящихся куда-то за его спину Сэро с Денки, а затем мысль, длинною в секунду, проскакивает у него в голове: вот, почему они так и не приблизились к нему. Бакуго отдёргивает как-то слишком грубо, как-то слишком сильно окольцовывает его плечи со спины и прижимает к себе, морщась от невыносимо громкого киришимовского крика. Эйджиро пытается вырваться, порывается вперёд, размахивает руками. Он даже не осознаёт, кто его удерживает. Он вообще ничего не осознаёт, кроме стоящей картинки перед глазами, высеченной фразы из алой крови: Нейто Монома мёртв. — Разве это не моя вина? Разве не моя собственная ошибка? Я был тем, кто не смог развидеть, док. Помните, я говорил Вам? Говорил, что спрашивал, наблюдал, засматривался. Говорил, что смотрел я совсем не туда? Так разве тут что-то попишешь, скинешь вину на другого или снимешь её вовсе? Я виноват в его смерти. Я убил Нейто Моному. Бакуго что-то говорил. Пытался перекричать Киришиму, держал крепко, так крепко даже для Бакуго Кацуки. Всё это паззлом медленно складывалось в голове, открывая двери призракам прошлого. Он видел себя, помнил всё, что происходило. Помнил свои истошные крики и эту адскую, просто неимоверно пекущую боль в груди. Он звал его по имени. Всё вопил: «Эйджиро!» и не переставал даже тогда, когда тело Нейто уехало в машине неотложки. Остальное всплывало в памяти ещё тяжелее. Киришима помнит лица друзей, на них скучковались испуг и переживание, но никакого шока: все знали, что рано или поздно это произойдёт. Он видел лицо Бакуго и знакомые очертания собственной гостиной, и этого было достаточно. Достаточно для того, чтобы не откинуться. Хорошо помнятся лишь смазанные касания, он всё пытался прикоснуться к щекам Кацуки, обвести контуры появившихся кругов под глазами, затем схватиться за руку, прижаться сильнее к груди. А потом его снова накрывало. Накрывало так сильно, что вместо вздохов выходили какие-то хрипы. Он снова кричал и ёрзал, плакал и пытался подняться с кровати, пока лежал на Бакуго, чьи руки совершенно намертво сжимали киришимовское тело, будто боясь, что оно вот-вот исчезнет. Киришиму вырвало в последний горшок с чёртовым фикусом, купленный совсем недавно. И тогда он понял: дело не только в эмоциональном шоке от произошедшего. Дышать было почти невозможно, а тело в какое-то мгновение вовсе перестало двигаться. — Бакуго… — выходило непонятно. Киришима пялился куда-то вдаль, еле ловя глаза Кацуки. Он хватался отчаянно, будто боялся не успеть, и страх сковал его такими тяжёлым цепями, что все слова ежесекундно выветрились из головы. — Мне и не нужно было слов. Бакуго уже всё понял. И я не могу передать, что за выражение лица я тогда увидел. Это было выражение истинной, самой настоящей, боли. Это было сравне какому-то предательству — так я себя ощущал. Так, я уверен, думал и Бакуго. Но дело было не во мне и только, что-то ещё сидело у него внутри, дуэтом с осознанием всей моей ситуации вызывающее кинжальную боль в его сердце. Попадать по экрану смартфона было адски сложно. Происходящее стало комом в горле, вспышками в голове нагрянули воспоминания. У Бакуго тряслись руки, и это был пиздец. Он смотрел на Киришиму — посиневшего и сжимающего со всей силы обивку дивана, и боялся не успеть. Странная детская боль вперемешку с невозможностью поверить в реальность произошедшего накрыли его с головой. Он ждал приезда неотложки, которая буквально полчаса назад была недалеко отсюда и по той же ёбаной причине. Было адское желание перерыть всё, найти этот грёбаный тайник, разбить всё к чертям, вылить в раковину, смыть в унитаз. Только не это. Только, блять, не это. — Какого чёрта, Эйджиро? Почему? За что? Голос у Кацуки срывался, и от одного этого понимания Киришима хотел покончить с собой. Бакуго носился по дому, в то же время хватаясь за волосы, махая головой и моргая так часто, словно хотел избавиться от забредших в голову мыслей. Он повторял нескончаемое «нет» и снова крушил всё вокруг. Бакуго Кацуки сорвался. Но продолжал быть рядом. На Киришиму уже надели кислородную маску. Он держался из последних сил, пытался во что бы то ни было не закрывать глаз. Спать хотелось так сильно, и это было так непривычно, что пугало до жути. Бакуго держал его за руку и с такой же жадностью срывал глотки воздуха. Машина ехала быстро, почти мчалась. Он набирал номер Мидории и, буквально, кричал в трубку, называя адрес больницы. Какого-то чёрта чувствовался запах имбиря, которым вечно пах Нейто, и Эйджиро сжимал руку Бакуго ещё сильнее. Всё случившееся не переставало проплывать перед глазами, но теперь слишком отчётливо. Эхом раздавались слова, чётко ощущалось чувство сжимающего жгута на левой руке. Всё это оказалось так близко, так чертовски близко в его представлении, что он невольно снова начинал хрипеть, ворочаться и вырываться. В больнице было холодно. На часах слишком позднее время, а в коридорах почти никого, кроме редких медсестёр. Бакуго осел на холодный пол, прислонился к стене и зажал глаза пальцами. Нужно было что-то ударить. Разбить чьё-то лицо или, того лучше, чью-то жизнь. Его ведь разбивали все, кому не лень. — Ты принёс? — Бакуго даже не взглянул вверх, чтобы понять, кто стоит над ним и во второй раз в жизни пялится на такого сломанного и совершенно бессильного. — Деньги здесь, — Мидория опустился на корточки. Взгляд непривычный, выражение лица — тоже. Вряд ли Бакуго когда-то видел, чтобы оно ничего под собой не подразумевало. Изуку просто… просто смотрел на него. — Так значит, он всё-таки… Тодороки плюхнулся рядом, прислонился к стене, поджал колени и взглянул на Кацуки. Чёрт, Мидория, разве сводить их вместе было по-настоящему хорошей идеей? Кацуки дождался врача уже в одиночестве. Он хотел перехватить его в коридоре, но вышло в каком-то пустом кабинете и спустя только полчаса. В руках он сжимал пачку денег. Вид уставший, а глаза… потухли ещё как два часа назад. — Я не могу, — конечно же, другого и не следовало ожидать. — Мы обязаны уведомлять полицию о подобных случаях. — Нельзя, — жёстко, резко. — Не должны знать ни копы, ни тем более журналисты. Сейчас только всё наладилось, они на пике, и это только начало. Он пишет новый альбом! Шедевральный, блять, альбом. Спустите с рук. Только этот случай, я обещаю. — А ты уверен, что этот случай — последний? Бакуго промолчал. Деньги он всё-таки всунул, доктор ещё долго мялся, долго кидал укоризненные взгляды, но согласился. Естественно. Все вокруг такие. Все вокруг одни и те же. Глупо было надеяться, что доверять — это правильно. Что любить в принципе — правильно. Он всегда возвращается к одному и тому же. К одному и тому же коридору, к одним и тем же людям в белых халатах. Всё вокруг — замкнутый круг, без остановки повторяющаяся череда событий, а мы все просто застряли внутри тупика. Мы сломаны. Разбиты. Мы раз за разом натыкаемся на одни и те же шипы, прокалываем кожу до крови, иногда ломаем кости и железобетонные плиты отчаяния, но, тем не менее, идём дальше. Мы не доверяем почти никому, разочаровываемся, замыкаемся, кричим и дерёмся. Но, тем не менее, не перестаём любить. — В ту ночь я убил не только Нейто Моному. Я ещё и выстрелил в Бакуго Кацуки.