Haemoglobin

Бакуго пялится в чужой мобильник — сообщение отправлено и прочитано. Приходит ответное. Имя в контактах незамысловатое и уж больно простое, одна обычная буква И. И, 6.38PM Бил-стрит 442, в восемь. Стоило ли переспросить? Весь Даунтаун окружён копами, патрулирующими с утра до ночи, так какого чёрта Бил-стрит, которая находится в центре Мемфиса, — грёбаное место встречи? Разве это не самое стрёмное место? Да, север и юг Мемфиса — пристанище для всяких сборищ моральных уродов, где наркоманы — самая безобидная их ветвь, но кучковаться там, где копов, по сведениям, больше всего — разве не пиздецки глупо? Окей, допустим. Бил-стрит, пусть будет так. Можно предположить, что сейчас куча полицейских машин стоит ближе к Теннеси-стрит из-за недавнего ограбления и двух убийств, произошедших рядом с музеем за расовое равноправие. Но это всё равно не так уж и далеко от пункта назначения, что за ёбаная беспечность? На улице стемнело, и к этому надо привыкнуть. Декабрь близится к концу, а дожди и мерзкая слякоть не думают покидать этот город. Никакого рождественского настроения, желания праздновать — тем более. Лишь одни хуёвые мысли и чешущиеся кулаки. Груша уже не устраивает, а соперников на один раз уже давно не было. Хотелось отметелить определённую рожу и плевать, что Бакуго почти не имел представления, как она выглядит. Знал только, что пиздецки раздражающе, и этого хватало. — Куда? — Мидория в дверях, руки сложены на груди, а взгляд привычно гадкий. Так даже лучше. Явно лучше, чем то, как он пялился на него в больнице. — Ты мне в мамаши заделался? Не твоё ёбаное дело. Изуку слишком проницательный и пиздецки глазастый — киришимовский мобильник в руках у Бакуго увидел сразу же. В голове мелькнуло мгновенное понимание. Всё подкрепилось гнусной ухмылкой и этим странным сверкающим взглядом. — Только не убей там никого, — он ушёл. Возможно, Бакуго бы тоже ухмыльнулся в ответ, но настроения совсем не было. Всё вокруг бесило настолько, что он скалился на каждый предмет и рычал на любую сказанную реплику. Если бы он курил, сегодня явно бы ушла половина пачки за раз. От непривычки он бы чуть не сдох, и это было бы прекрасно. Он хватает куртку с вешалки и накидывает на серую толстовку, подхватывая ключи от байка с комода. До Даунтауна ещё надо было доехать — полбеды. Кроме того, нужно было не засветиться и не покалечить кого-то до инвалидной коляски — это сложнее. Кто знает, в каком действительно плохом настроении Бакуго Кацуки сегодня. — Ты снова за своё? Какого хрена, мам? И кто эти блядские мужики? Они похожи на ебаных трупов, — растаскивает чьи-то вещи с дивана, выбрасывает за входную дверь. Ухватывает мать за локоть, поднимает с пола, смотрит в эти огромные зрачки на пол-лица и выражение абсолютной прострации. — А я? На кого похожа я, Кацуки? Он был в больнице у Киришимы ещё утром. Не встречался и не виделся с ним — не смог. Стащил мобильник и дал дёру. От всего произошедшего на душе поселилась груда булыжников, неприятный холод поднимался от груди и затягивался узлом на горле. Похоже, Бакуго Кацуки единственный, кто преобразовывал холод в пламя, потому что глаза его снова полыхали мощной смагой. От предвкушения и злобы вперемешку вздувались вены на руках, выражение лица было мрачным, а тень от чёлки только усугубляла ситуацию. Словом — в свете фонарей Бакуго Кацуки был похож на чёртового маньяка, а то, что он собирался сделать, ещё больше оправдывало впечатление. Чёрная ауди стояла в переулке. Он припарковался за два квартала от места назначения, а потому передвигался пешком и совсем не торопясь. Долго раздумывал, тот ли это автомобиль, пока не получил смс на телефон Киришимы. И, 8.04PM На месте. Супер. — Какого хрена вы все снова в моём доме? Разве я вас, блять, не предупреждал? — удар за ударом, у Бакуго разбитая губа и давно сдавшие нервы. Он машет кулаками и быстро уворачивается от смазанных ударов наседающей толпы. Почему? Почему? Почему? Почему она снова это делает? У его матери след от удара на щеке. Снова вымогали бабки, снова брала свой ебучий порошок в долг. Очередной срыв, повторяющийся каждый ёбаный день из раза в раз. На полу валяются шприцы, а рядом с диваном чья-то блевотина. Мать вашу, да этот диван — почти единственное, что осталось в этом доме из мебели, всё остальное безбожно вынесли и продали. Бакуго постучал двумя пальцами по стеклу и дождался, пока его спустят. Пацан глядел непонимающе и совсем неприветливо. Странный очкарик с тёмными, отдающими синим, волосами и такими же глазами. Неприметный, почти заурядный, и точно-точно не вписывающийся в профессиональную деятельность. Словом — отличный способ увести подозрения. — Ты чё-то хотел? Бакуго бьёт резко и коротко, тут же попадает в оправу очков, и она с треском впечатывается в чужую переносицу. Пользуется моментом, чтобы открыть дверь изнутри, вытаскивает охреневшего пацанюгу из машины, кидает на землю и тут же прошибает ударом по челюсти и последующим ударом ногой по рёбрам. Пацан скручивается, сплёвывает на землю чем-то бурым, корчится и что-то мямлит. — Блять, да. Хотел. Дать тебе по ебалу или того лучше — уничтожить к хуям. Пока ещё не понял, что из этого мне больше по душе, — когда-то он уже говорил эту фразу. Ему было четырнадцать, и он попёрся один на сборище заядлых наркоманов. У них были совсем уж нелады с координацией и абсолютно отсутствующее понимание того, что происходит, поэтому Бакуго очень долго и очень доступно, на пальцах, объяснял, повторяя одну и ту же фразу после каждого удара: — Больше никогда блять, не смей поставлять ей наркоту. — Больше никогда, блять, не смей поставлять ему наркоту, — рычит прямо в чужое лицо, схватив того за грудки так крепко, что ткань у воротника ожидаемо рвётся. — Парень с красными волосами, Киришима Эйджиро. Держись со своим дерьмом от него подальше, усёк? Если я узнаю, что ты продал ему что-то, я проломлю тебе череп, ублюдок. Вряд ли пацан уже что-то соображал — по подбородку у него стекала струя крови, а глаза закатывались назад, но все слова, чётко отчеканиваемые Бакуго, он услышал. Кивнуть он, правда, не смог, да и вырубился после последней фразы Кацуки, но зато на подмогу, пиздецки банально, пришли товарищи. Ожидаемо. В тот раз было так же. Бакуго уже давно знал эти схемы: курьеров не отпускали одних. И так как на сиденье пассажира рядом с пацанюгой никого не было, было вполне понятно, что дружки околачиваются неподалёку и наблюдают за всем происходящим со стороны. Что ж, так даже интереснее. Их было четверо. Словом — пиздецки мало. Огнестрелки ни у кого не наблюдалось, холодного оружия было по мелочи. Задний карман джинс Бакуго всё ещё тяжелил перочинный нож, который он явно не спешил использовать. Стал бы он пачкать подарок о чью-то грязную от содержащихся веществ кровь? Вообще-то — да, стал бы. И пачкал. — Ты же, блять, обещала. Каждый ебаный раз обещаешь. Почему лжёшь? Почему не можешь сдержаться? Почему не хочешь в больницу? — крик слишком громкий, она закрывает уши. Её раздражает даже незначительный шум скрипучей сидушки дивана. — Это последний раз. Просто, прошу, позвони отцу, попроси у него денег. А потом я восстановлюсь в клинике и всё будет, как прежде. Пожалуйста, милый, всего несколько сотен, — фальшь видно сразу, всё читается в её глазах. Она слишком беспечна и всё ещё не умеет врать. — Никогда, блять, не проси меня о таком. Я лучше сдохну, чем буду собственноручно обеспечивать тебя наркотой. А потом она вспылила. Кидалась тарелками, кричала, как умалишённая. Оно и понятно — отходняки вперемешку с адской болью, ломка в истинном обличье. Она абсолютно поехала, помешалась на искусственном счастье, потому что не могла обрести настоящего. Потому что никогда не была счастлива на самом деле. Лицо Киришимы стояло перед глазами каждый раз, стоило только замахнуться. От этого сносило крышу, а все моральные устои забывались напрочь. Бакуго двигался слишком быстро для них, он мог бы уложить их, даже если бы совершенно не был бы в форме, даже если бы ему всё ещё было четырнадцать. Доставать нож не было необходимости, он расправился с каждым привычным оружием — кулаками. На деле, полегли только трое, последний сбежал почти сразу. Может, за подмогой, а может просто от всей этой хуйни, что творилась в мирке, куда он, по глупости, вступил. Бакуго не надеялся ни на один из этих вариантов — ему было плевать. Возвращаться домой не хотелось. Он будто знал, что там увидит. И был совершенно прав. Диван исчез, а труп матери с валяющимися рядом шприцами лежал у деревянной лестницы. Он не хотел разговаривать, и что в этом, блять, удивительного? Он не думал даже пытаться, чтобы всё выглядело естественным. Его молчание — это уже естественно, было бы странно, если бы он болтал без умолку. Он взял машину у Изуку. Особо ничего не объяснял, да и надо ли? Разве Мидория не знал все события наперёд? И почему, спрашивается, это вообще происходит: потому что Бакуго как открытая книга или потому что Изуку сам не в первый раз в подобной ситуации? Точно. Бакуго и забыл, что ему всё ещё абсолютно плевать. После той самой первой поездки Киришима больше не задавал вопросов, но теперь всё было иначе. Теперь между ними образовалась пиздецки огромная пропасть, и была даже глубже, чем тогда, когда они и вовсе не были знакомы. Это пугало до иголок под кожей. Не было ощущения свободы, не было ветра в волосах и разгорячённых щёк от бушующего в крови адреналина. Было угнетающее молчание и эта действующая на нервы попса из магнитолы. Бакуго понял, что Киришима обо всём догадался, когда тот задал вопрос, который в обычной ситуации совершенно не имел бы смысла. — Бакуго, куда мы едем? — С чего ты… — Мы не на байке. «На улице декабрь», «У него сломались тормоза», «Ты меня бесишь» — есть куча вариантов ответов, но Бакуго просто ссутуливается и через три секунды с грохотом бьёт по рулю так, что задевает кнопку, и машина раздаётся раздражающим гудящим сигналом. Киришима от неожиданности стушёвывается к дальнему углу — у Бакуго краснеют глаза от злобы, а руки до белых костяшек сжимают руль. Он даёт по тормозам. — Ты принимал наркоту, даже когда мы сошлись. Даже когда я, мать твою, доверился тебе! Ты словил передоз и чуть не сдох прямо на моих глазах. Ты тот ещё ублюдок, Эйджиро. — Я… — Что? «Я брошу»? Вы всегда думаете, что всё под контролем. «Я рано или поздно завяжу», «это на время», «просто отрываюсь». Это, блять, не так. В конце ты сдохнешь от передоза, валяясь в собственных слюнях на кафеле в ванной — весь синий от нехватки воздуха и пиздецки холодный. Оно убьёт тебя, оглянуться не успеешь. Какого чёрта перехватило дыхание? Какого чёрта похолодели пальцы и сорвался голос? Какого чёрта Бакуго Кацуки побледнел? — Мы едем в рехаб, Эйджиро.