Haemoglobin

Yungblud — Anarchist Здесь было… не так уж и плохо. Нет, даже не так — это вовсе не походило на наркологическую клинику в представлении Киришимы, разве что здание с кучей окон и треугольной крышей, окружённое массой разнообразных деревьев и кое-где проглядывающихся между ними лавочками. Но внутри всё было обставлено так красиво и со вкусом: большие серые балконы, картины на стенах и цветочные рисунки на потолках. Боже, лечение здесь, наверное, стоит кучу бабок. Ах да, точно. Лечение здесь. — Бакуго, — он остановился, опустил голову, а затем развернулся к идущему позади Бакуго, хмуро сжимающего кулаки в карманах джинс. Должен ли он вообще говорить эти слова? И, что важнее, примет ли их Бакуго? — Мне жаль. Правда. Извини. Я… — Закрой рот, — Кацуки отмахнулся, прошёл вперёд, неприятно поёжился. — Ты стал моим убежищем и одновременно моим минным полем. Я сам виноват, что сделал тебя таковым. Нет. Только не это. Только, блять, не это. — Терпеть не могу, когда люди во мне разочаровываются. Но что поделать, это целиком и полностью моя вина. Я до сих пор не знал, что осталось за плечами у Бакуго, и понятия не имел, какую адскую боль причинил ему на самом деле. Конечно, он не хотел верить никому после того, что произошло в его прошлом. Особенно учитывая то, что Бакуго Кацуки изначально знал о том, что я наркоман. Знал ещё тогда, когда я сам об этом даже не догадывался. Он дёрнулся в сторону, ухватил Бакуго за край куртки, цепляясь словно из последних сил. Посмотри, пожалуйста, посмотри на меня. Но он не смотрел. Стоял смирно и пялился куда-то на стойку регистрации, за которой сидела девушка в белом халате и в очках в толстой оправе, без остановки печатая что-то на клавиатуре компьютера. Киришима скосился, разжал пальцы и убрал руку. Начинала кружиться голова. Он ещё не отошёл от недавней госпитализации, поэтому все движения давались ему с огромным трудом, временами тошнило, а мышцы и суставы отчего-то адски болели. Выглядел болезненно худым с острыми скулами и бледной, почти синеватой кожей. Тонкие волосы собраны в хвост, а вся одежда, некогда бывшая ему точно впору, теперь просто на нём висела. Бакуго слегка повернул голову. Киришима предпочёл бы больше никогда не видеть этот грустный болестный взгляд. — Ты что-то вроде элемента декора — любимой картины, например. Ты присутствуешь в моей жизни так часто, что я представить не могу, как больше не буду смотреть на тебя, потому что ты навсегда исчезнешь с моей стены. Он и забыл, что чуть не умер. Почему его в тот момент это вовсе не волновало? Потому что Нейто здесь больше не было? Или потому что всё это вросло в привычку намного больше, чем он ожидал? Как бы то ни было — у него всё ещё был Бакуго. Всё ещё был рядом с ним, несмотря ни на что. И если самому Эйджиро местами наплевать на собственное существование, то этому парню — нет. Стоит жить в первую очередь для того, чтобы никогда не исчезнуть со стены Бакуго Кацуки. Киришима обнял со спины. Медленно, почти не сжимая, касаясь лишь еле-еле, но достаточно, чтобы Бакуго почувствовал его присутствие. Он был почти неосязаем, но он был здесь — и это главное. Бакуго почти не дышал. Жажда власти? Что за глупости. Он никогда не жаждал власти, он просто хотел выжить, вот и всё. Бакуго Кацуки боялся, что однажды снова получит нож предательства в спину, поэтому не верил больше никому. Не жалел больше никого. Бакуго смотрел вниз и даже не думал поднимать головы. Он не накрывал руки Киришимы своими и даже не касался их, но уже давно понимал, — ещё когда только брал у Мидории машину, чтобы отвести сюда Киришиму, — он не сможет его бросить. Он даже не сможет захотеть его бросить. Уже нет пути обратно. Не было ещё тогда, когда он впервые увидел его выступление. Теперь есть только этот парень и пиздецки огромные усилия, которые им придётся приложить, чтобы зализать раны и вернуть краски в этот мир. — Я привезу твои вещи через два часа, — сухо. Что вообще творится у него в голове? Нужно было уладить дела с регистрацией, поговорить с местным персоналом, притащить гитару этого тупоголового и обязательно поколотить кого-нибудь, потому что по-другому просто невозможно. Это что-то вроде сигарет: успокаивает. Естественно, Эйджиро не хотел оставаться тут в одиночестве. Или не хотел оставаться конкретно без Бакуго. Ему нужно было услышать главные слова; услышать, что Бакуго будет приезжать, что будет навещать его так часто, как это только возможно. Но Кацуки молчал, а Киришима со всех сил сжимал его руками. Бакуго не умел в чувства, особенно, когда их нужно было выражать словами. Обычно, он просто делал что-то, что выказывало его отношение. И не его, блять, вина, что его поступки вместо слов никто не оценивал. Я привёз тебя сюда не потому, что просто захотел избавиться. Я привёз тебя, потому что люблю. Вот, что должно было прозвучать. Вот, что не услышал Киришима и вот, что он прочёл в измученном бакуговском взгляде. — Эй, Бакуго, — он говорил негромко, почти шептал прямо в ухо, и в его словах отчётливо чувствовалась улыбка. — Я… Вообще-то, он не был фанатом газировки, но в Спрайте жила эстетика Киришимы Эйджиро, и Бакуго внезапно пиздецки захотелось закурить. Вечер был уж больно тёплым для кануна Рождества, хотя тут и настоящего Рождества-то толком и не было: ни снега, ни морозов. Только дешёвые надоевшие украшения вокруг и эти раздражающие глупые рождественские песни на каждом шагу, исполняемые сиротками или церковным хором. Такой город, как Мемфис, так просто не проймёшь жалостью и липовым сплочением из-за праздника. Всё это — та ещё бутафория; всё это не по-настоящему. Он смял железную банку и выкинул в урну, возвращаясь обратно внутрь. Здесь, как обычно, полно народу и слишком шумно, хоть и почти никто не разговаривает. Ему слишком свезло с отдельным помещением — это точно глоток свежего воздуха. — Йо. Был. Был глотком свежего воздуха до этого момента. — Где пропадал? Тут дружки твоего дружка, — Мидория указывал куда-то за спину. Там сидели Сэро с Каминари, и лица у них были взволнованные и какие-то хмурые. Ну, этого следовало ожидать. Он знал, что этот день настанет. — Мне нужно тренироваться, — он надел наушники и прошёл к излюбленному тренажёру — потрёпанной синей груше. — Не думаешь, что это немного неправильно? — Изуку остановил его на полушаге и выцепил наушники из ушей, а потом стрельнул взглядом и поднял подбородок. — Разве парни не имеют право знать правду? Или ты хочешь поступить с ними так, как поступили с тобой? Бакуго зарычал совсем не потому, что его это бесило; он зарычал потому, что Мидория был прав, и да — его это бесило. Он ещё раз кинул взгляд на грушу, представил, как будет вымещать на ней пар, вплоть до покрасневших костяшек и стекающему по лбу поту; как будет отрабатывать удары ногой и раз за разом жмуриться, чтобы избавиться от возникающего перед глазами лица Киришимы. Он старается не приезжать каждый день, потому что так ещё невыносимее. Он едет туда странно воодушевлённый и взволнованный, а возвращается с мерзким липким чувством разлуки, еле сдерживаясь, чтобы не повернуть байк и тайком не проникнуть в клинику, чтобы остаться там на всю ночь. Ты, кажется, в полном дерьме, Бакуго Кацуки. — Блять, это так бесит, — он ухватился двумя пальцами за переносицу и осел на корточки. — Всё началось с этого вашего тупого дружка — Нейто Мономы. Бесконечно долго, они будто не переставали пялиться на него всё это время. Не потому, что были пиздец как ошарашены, а потому что, — как всегда делал Киришима, — винили во всём себя. Бакуго какого-то чёрта хотел дать им понять, что волноваться не о чём, что он позаботится о нём. Хотел дать им понять, что теперь он здесь, рядом с ним. К тому же, до этого звонкого паренька, похожего на пикачу, кажется, особенно нужно было это донести. Уж слишком он изводился: пузырёк с таблетками чуть ли не затрещал у него в сжатых пальцах. Как и предполагалось: Кацуки отметелил свою грушу, в порыве злости перешёл на стену, сбил костяшки в кровь и внезапно очнулся от напрочь завладевших им эмоций где-то на полу, вопящим куда-то в ладони. Перед глазами марафоном картинки из случившегося: машина неотложки, Киришима с кислородной маской, исчезнувший диван. Когда всё прекратится? Глупые воспоминания из клиники и преследующая его фраза, которую он слышит каждый день в своих ебанных кошмарах. — Эй, Бакуго. Я не хочу умирать. Когда он выходил, было уже темно. Люди в такое время на улицах не особо появляются: район не тот. Если у тебя с собой нет шокера или, того лучше, пушки, конечно же. Бакуго проходил через парк. Там уж совсем никто не околачивался, кроме местной шпаны — шестнадцатилетних пацанюг и их подружек. По крайней мере, так обычно бывало. Знакомую фигуру он заприметил сразу же: пацан сидел на лавочке и пялился совершенно невидящим взглядом на стену булочной напротив. Пальцами крутил провода наушников и всё время то и дело кусал губы, словно это реально могло успокоить. Бакуго вздохнул, но проигнорить не смог. Засунул руки в карманы, подошёл. Заметили его не сразу, да и не заметили бы вовсе, если бы он нарочно не щёлкнул пальцами перед чужим лицом и не напугал до смерти. — Пацан, — Бакуго уселся на лавочку рядом с Каминари, которому пришлось вытащить наушники из ушей. — Можно спросить? — А? Да, конечно, — кажется, он всё ещё не привык к постоянному присутствию этого парня в жизни их тройки. Для Денки он всё ещё был сильнейшим из Тáнатос — недосягаемым и неуязвимым. И осознание того, как он просто так с ним болтает, называет «пацаном» и хочет что-то спросить — как-то слишком не укладывается в голове. — От чего таблетки, которые ты вечно в себя пихаешь? — Бакуго смотрел вперёд. Невозмутимый и серьёзный, он сцепил руки и опустил локти на колени. Денки помедлил с ответом. Почему он спрашивает? Кто знает. Не Бакуго точно — он и сам не понял, почему ему внезапно не наплевать. Может, случай с Киришимой его многому научил, как в своё время Киришиму научил случай с Шинсо. — Это антидепрессанты. Я немного не лажу с отцом. Не слишком ли знакомая ситуация? Бакуго со своим тоже не общается. Не общался, до недавнего времени. — Насколько «немного»? Каминари улыбнулся. — Он меня изнасиловал.