Haemoglobin

Arrested Youth — My Friends Are Robots (Good Bear Remix) — Что на тебе надето? — смешок непонятный, потому что надо быть полным дураком, чтобы не догнать в чём дело. Чтобы не догнать, где они находятся. Хреновый день и пасмурная погода — ебанутая реальность, в которой он абсолютно заебался находиться. В руках время от времени прокручиваются провода от наушников, а потом пальцы медленно соскальзывают на тонкую куртку и эту чёртову заедающую молнию, которая никак не хочет застёгиваться. — Неважно. Ты принёс? Конечно. Иначе зачем ему вообще здесь появляться? Не спросить же как дела или пожелать дальнейшего выздоровления. Слово «выздоровление» вообще звучит крайне смешно. Матерь Божья, как же паршиво. Киришима пихает деньги, забирает из чужих ладоней маленький презент и кладёт в задний карман. Отшатывается, потирает болящее плечо и утирает пот со лба тыльной стороной ладони. Вечная боль и эти трясущиеся конечности уже глубоко в печёнке, почему нельзя просто сдохнуть где-нибудь посреди улицы среди вряд посаженных кустов и облезлых голых деревьев? Вообще-то, можно. Конечно же, можно. Но ему — нет, и он отчётливо помнит эти слова. — Кстати, что с твоим лицом? Иида хмурится, пятится куда-то в сторону и рефлекторно хватается за щеку. Даже сейчас не до конца зажило, а ведь прошло достаточное количество времени. Он пожимает плечами, почти улыбается, а потом кидает прощальный жест двумя пальцами и садится обратно в тачку, наблюдая за тем, как Киришима ковыляет обратно в неизвестную пустоту. На пассажирском сиденье рядом возится с какой-то онлайн игрухой Шоджи, время от времени грубо ругаясь на недотёп-союзников. Он кидает короткий взгляд в пялящегося вдаль Ииду и осторожно произносит: — Кода убьёт тебя за то, что сплавляешь элитный товар. — Насрать, — Иида заводит машину, откидывается назад на сиденье и щурится от боли в пояснице. Вот же белобрысый ублюдок, да как посмел вообще? — Пусть попробует настоящий героин хотя бы раз в жизни, — улыбается как-то болезненно, почти непроглядно. — А потом сдохнет к чертям собачьим. Шоджи незаинтересованно мычит и снова погружается в порядком надоевшую игру, проходя миссию уже в четвёртый раз. Не предупредить пацана о том, что этот героин чище обычных поставок в охренительно огромное количество раз — жестоко, но этот ублюдок, Иида, наверное знает, что делает. Если бы у Бакуго Кацуки спросили как у него дела, он бы не ответил. Потому что слово «хреново» сюда точно не подходит, а от остальных у спросившего пополнился бы словарный запас втрое. Словом — дела у Бакуго были в квадратном хреново, умноженном на корень из «я бы сейчас убил каждого, кто спросил бы, в порядке ли я». Второй день мучает мигрень, а странное ощущение опасности колючим холодом опоясывает рёбра и пробирается к коленям, цепью сковывая каждое движение. Кроме того, Миллингтон оказывается тем ещё дерьмом с населением всего в одиннадцать тысяч человек. В одиннадцать тысяч, мать его, человек. Да здесь, кроме как на частные небольшие домишки, больше и поглядеть-то не на что. Проклятье, проклятье, проклятье. Какого хуя он всё ещё торчит здесь, в этой импровизированной раздевалке с крючком на стене вместо нормального шкафчика? Ради чего, мать вашу? — Если я скажу тебе, что у них тут есть свой герой — местный укротитель таких зазнаек, как ты, которые думают, что положат на лопатки за считанные секунды всех и каждого? — Мидория торчит у небольшого зеркала. У него подбородок вымазан в пене для бритья, а в руках купленная на заправке неподалёку бритва. — И сегодня он хочет поставить на место именно тебя. Я видел его только мельком: в нём фунтов двести пятьдесят, не меньше. Бакуго раздражённо пинает и так порядком разваливающийся табурет, засовывает руки в карманы. — Спроси, не плевать ли мне? Что мы вообще забыли в этом Богом забытом городишке? Здесь нет ничего, что представляет хотя бы малейший интерес. — Что мы забыли? — Мидория даже не думает сдерживать смешок. — Полагаю, Киришиму Эйджиро. Ты же из-за этого так бесишься, правда? Бакуго хочет ответить или хочет ударить посильнее — пока непонятно. Вместо этого он устало потирает ноющие виски, сплёвывает прямо на пол и уходит под победную усмешку Мидории. Мидории-я-такой-блять-пиздецки-проницательный-Изуку. Мидории-все-и-так-в-курсе-того-что-я-скажу-но-я-всё-равно-сделаю-это-потому-что-я-мудак-Изуку. Тодороки пялится вслед сворачивающего из дверного проёма Бакуго, а потом снова переводит взгляд на Изуку и подходит ближе. Он не собирается говорить абсолютно ничего, — впрочем, как и обычно, — просто смотрит в зеркало, следя за глазами Мидории и этим необычным выражением лица. Выражением лица, которое он видел лишь однажды в коридоре мемфисского госпиталя. Выражением лица, излучающим абсолютную пустоту и нотки тревоги где-то в глазах, у краёв радужки. Если бы у Мидории Изуку спросили как у него дела, он бы тоже не ответил ничего. Киришима не останавливается и не собирается: непрерывно строчит закорючки, именуемые в его понимании словами, в блокнот, судорожно хватается за гитару, еле успевая дышать, проигрывает аккорды, снова что-то выводит на бумаге. Не замечает ничего вокруг, просто погружается в музыку, конвертируя её в пространство, утопая в звуках и укрываясь мелодией, словно тёплым одеялом. Ещё один шаг. Последний. Последний шаг, и он допишет чёртов альбом. Просто выжмет, мать его, всё из себя и преподнесёт в словах, текстах, звучании аккордов. Он старался так усердно, занимался этим бессчётное количество времени, и теперь, наконец, почти закончил. Девять песен. В его блокноте девять песен, и все они — он сам, всё его естество скрыто в наборе букв. Господи, он должен показать всё это Бакуго, должен сыграть ему весь альбом первому. Его поразит, он будет в восторге. Он найдёт здесь себя тоже, здесь для каждого отведено личное место и у всех есть свой собственный отрывок. — Чёрт, вот как, — голос слышится откуда-то справа, воздух заполняется приятным запахом имбиря и сладкой корицы. — Значит, ты не сыграешь для меня? Его ударило куда-то в грудину — не в прямом смысле, конечно, просто это чувствовалось слишком отчётливо. Дрожь прошлась по пальцам и зафиксировалась где-то на кончиках, начиная покалывать. Он отложил блокнот, гитару, уронил ручку и встал с кровати. Что за? — Нейто? — собственной персоной. Таким, как он его и запомнил: бледный, худой, со впалыми щеками, в любимых олдскульных вансах и с двумя парами часов на левом запястье. Картинка быстро смешалась с пространством и так же быстро растворилась в воздухе, напомнив Киришиме о белой простыни, которой был укрыт с головой труп Нейто Мономы, когда его выносили из собственного дома. Здесь никого нет. Здесь никого и не было. Ему просто почудилось. Это не важно, потому что происходит слишком часто. Это не важно, потому что ему нужно отгородиться от собственных мыслей; потому что нужно поспешить и скорее сбежать из этой лечебницы, чтобы найти Бакуго. Он хватает чехол от гитары, пихая туда вместе с ней и блокнот с готовыми текстами и ручкой в пружине. Рюкзак и остальные вещи оставляет тут. Плевать. Они заберут их позже. Главное, одеться потеплее и прошмыгнуть достаточно незаметно. А там он уже выйдет на улицу и всё самое страшное останется позади. Он выбегает так же быстро, как и в первый раз. Кутается в куртку, греет руки горячим дыханием, бежит так поспешно, как только может, прокручивая в голове карту местности и вспоминая, где здесь видел трассу в последний раз. Солнце садится, начинает темнеть, и это, блять, слишком некстати. Протягивает руку — первые две машины проезжают мимо. Кусает губы, дышит рвано. Едет ещё одна. Ещё одна чёртова тачка. В голове единственное «пожалуйста» в десятикратном повторении, он облегчённо выдыхает. Машина останавливается в метре от него. — Мне нужно в Миллингтон. Отвезёте? — Запрыгивай на заднее сиденье. Бакуго не поднимает взгляд вверх. Он пялится в пол, и это настораживает. Помещение тут небольшое, так что духота стоит та ещё, вдобавок несёт дешёвым алкоголем, а лица всех зрителей — местных пьянчуг с тем ещё стажем — видеть просто невозможно. Приходится сжимать кулаки сильнее: противник, как и говорил Мидория, тот ещё бугай. На груду мышц не похож, но и для такого напрягаться не хочется: голова болит пиздецки сильно. Раздаётся свисток. Бакуго тут же уворачивается от летящего в него кулака. Громила напротив демонстративно рычит, и это раздражает. Бакуго делает рывок вперёд, перегруппировывается и с разворота в прыжке лепит мужику ударом с ноги по челюсти. Того, естественно, уносит в бок, но на ногах он остаётся. Краснеет от злости, снова давит из себя рык и несётся вперёд, прямо на Бакуго. Кацуки не уворачивается. Перед глазами секундная картина киришимовской палаты и это бледное лицо с дыхательной трубкой. Он и сам не успевает заметить, как ему прилетает прямо в солнечное сплетение, а потом он летит назад и с трудом хватает воздух губами. Мидория от неожиданности вскакивает с места, а потом застывает с округлившимися глазами и фразой, что большими буквами выстраивается перед глазами: Бакуго Кацуки никогда не пропускает удары. — Шото, — голос Изуку звучит как-то нервно, почти обрывается, но слишком незаметно даже для него самого. — Что-то случилось с Киришимой Эйджиро. Бакуго утирает кровь с нижней губы. Всё это похоже на грёбаную несмешную шутку, он не может остановиться переноситься в совершенно другое место, где полно больничных кроватей и эти проклятые стены с цветочными рисунками. Где звучат звуки гитары и тихий голос поёт о жизни. — Думаешь, он выдержит, Бакуго? Что если однажды ты придёшь туда, а там ничего, кроме прощальной записки, и нет вовсе? — Киришима бы никогда не написал прощального письма. Он верил в будущее, как бы хреново ему ни было. Он верил, что напишет гениальный альбом и сделает Post Mortem великой группой. Никакому прощанию не было места в его жизни. Он бьёт без остановки непрекращающейся чередой ударов. В глазах белесая пелена, абсолютный туман, а крик… нет, — вой, настоящий вой, такой пронзительный и громкий, что все вокруг застывают, словно видят безумие в чистом виде. — Бакуго, достаточно! Ты убьёшь его, слышишь? Ты убьёшь его! — его оттаскивает Мидория, Тодороки проверяет пульс здоровяка, кивает в сторону Изуку. Бакуго трясёт, он всё ещё не здесь полностью, и это не прекращается. Его тело дрожит, а на лбу выступают холодные испарины. Он выбирается из хватки Мидории, подрывается с места и бежит в импровизированную раздевалку. Всё происходит слишком быстро: он накидывает куртку прямо поверх костюма, хватает ключи от байка и бежит по коридору почти не дыша. Сзади Шото, он пытается до него достучаться и кричит что-то вроде «тебе нельзя за руль в таком состоянии». Но Бакуго его не слышит. Никогда не слышал. Он бежит вперёд, а внутри пронизывающее ощущение тревоги скальпелем режет каждый орган. — Пожалуйста, только дождись, Эйджиро. Киришима поднимается вверх по ступенькам. В его гостиной привычно темно, а со второго этажа доносится странное шарканье. Бакуго посреди его комнаты, и, кажется, он тут вообще впервые. Да, верно, так и есть. Разглядывает стены, увешанные их совместными фотографиями, кактусы в углу у окна, выведенное «САМОУБЕЖДЕНИЕ» большими буквами на всю стену, незаправленную белую кровать, ловец снов прямо над ней, рояль, занимающий приличное пространство. — Нравится? — Киришима подходит со спины, но Бакуго его, кажется, не слышит. Он не отводит взгляда и совсем не двигается. Затем падает на колени. И кричит. Кричит так громко, так пронзительно и болезненно, что Киришима невольно отшатывается в сторону. По коже моментально бегут мурашки, мерзкий холод царапает грудь. Крик заполняет весь простор, буквально, наполняя его самого. Он не останавливается: ударяет по барабанным перепонкам, а потом кинжалом вонзается в самое сердце. Он просыпается в холодном поту. Чёртова слабость, уснул прямо на заднем сиденье машины. Смотрит в окно: бесконечная дорога, будто они и не уезжали никуда вовсе. Киришима тянется вперёд, касается сиденья водителя и замирает, когда тот оборачивается. Нейто улыбается привычной усмешкой, так по-родному щурит глаза, а затем снова поворачивается к дороге, слегка сбавляя газ. — Куда… куда мы едем? — Киришима замирает. Грудь заливается тяжёлым свинцом, голос моментально срывается. — Разве ты не знаешь, Эйджиро? — Нейто больше не поворачивается. Ему не нужно знать, что Киришима с силой сжимает чехол с гитарой, осознавая, что происходит. За пределами салона раздаются слабые голоса. — Давление слишком низкое, пульс сто сорок ударов в минуту. — Возместите кровопотерю из-за внутреннего кровотечения. Нам нужна вторая отрицательная. Чёрт! Держись, пацан. — Систолическое давление падает. — Рефлекторная остановка сердца может случиться в любую секунду, где заменители плазмы? Киришима оборачивается. Позади остаётся клиника, спрятанная в изогнутых ветках серых деревьев. Он открывает дверцу и прежде, чем Нейто успевает что-то сказать, выпрыгивает прямо на ходу, закидывая чехол от гитары на плечи.