Haemoglobin

Нарастающая тревога отдаёт дрожью в пальцах и странным пульсированием в груди. Он бежит быстро, полностью наплевав на вид со стороны. Расталкивает людей на автобусной остановке, мчит прямо к дому. Делает вид, что абсолютно не представляет, что его ждёт внутри. Делает вид, что ничего не изменилось, что за створчатыми дверьми ничего не происходит, там всё в порядке. Белые коридоры такие до боли надоевшие, созерцания картины угрюмых стен впилось под кожу, он просто устал от стабильно повторяющегося. Устал от пугающей неизведанности и этого грызущего ощущения внутри. — Мам? — глупо было думать, что он сможет притвориться. Глупо было вообще делать что-либо, потому что результат всё равно не изменился. В доме пусто. Он пробирается дальше, ухватывается ладонями за белую поверхность. Разве дома были белые стены? Идёт дальше, перепрыгивает ступеньки, отчего-то кричит, как умалишённый. Впервые выглядит по-детски напугано: брови изогнуты кверху, глаза какие-то блестящие и полные слёз, губы искривились и подрагивали в нарастающем крике. — Мам, пожалуйста. Глупо, Бакуго. Мамы здесь нет. И больше не будет. На секунду спотыкается, но быстро выравнивается и двигается дальше, прибавляя скорости. В его доме так много людей, так много… Ухватывается за кого-то, отталкивает назад, делает рывок и упирается в закрытую дверь. Наседает вперёд, быстро отворяя её и едва ли удерживаясь на ногах. Мамы здесь нет. Здесь только её тело. — Бакуго? — голос интерпретируется в пространство, заставляет последнее исходить шумом, искажаться, меняться и постепенно исчезать. — Бакуго, ты в клинике, не дома. Приди в себя. Бакуго точно бешеный пёс — вырывается из цепкой хватки, машет кулаками; ему всё чудится холодный дом, пространство изгибается в непонятных очертаниях. Он дышит, на лице всё ещё гримаса ужаса. Придя в себя, раздражённо отстраняется, дёргается подальше в сторону. — Не смотри так на меня. Да, иногда накатывает, всё ещё не отпустило, и даже не смей применять ко мне свои психологические приёмчики, — он говорит быстро, смотрит в сторону, не решаясь взглянуть в глаза. — Ты знаешь, зачем я здесь, — и голос его становится взволнованным, срываясь на втором слове. Хреновы ассоциации заставили перенестись на пару лет назад, и это дало отчётливый удар по психике. Но всё это лишь ещё один способ перенести внимание на иную проблему, которой уже давно нет. — Я пришёл за Эйджиро. — Послушай, Бакуго… Киришима лежит на земле. Холодная. Наверное, настолько холодная, что даже мертвецы могут это прочувствовать. — У меня вопрос, — он пялится в небо и как-то совсем не улыбается. И, если честно, не чувствует ничего. Абсолютно. — Ага, — Нейто сидит рядом. Подпирает локоть коленом и глядит на Эйджиро, мягко улыбаясь. В глазах его, может, и плясали бы тёплые огоньки, если бы они не были так холодны и абсолютно пусты. — Почему? — он приподнимается на локтях. — Почему оказался здесь даже с учётом того, что смыл тот шприц в унитаз? — Нейто убирает руку, поудобнее устраивается на земле, отводя руки назад и упираясь на них. — Ну, видимо, твоё тело не выдержало такой резкой отмены наркотиков. Или ты недостаточно хотел жить. — Ложь, — он тут же выпрямляется. Всё выходит как-то резко и чересчур эмоционально. — Так живи, Эйджиро. Беги отсюда, пока никто не видит. Пока я тоже делаю вид, что не вижу, — Нейто показывает куда-то за спину Киришимы. Там Бакуго — абсолютно беспристрастный, оглядывающийся по сторонам в вечных поисках. Киришима сию же секунду срывается с места, едва не падая на первом же шагу. За спиной колышется чехол с гитарой, сам он бежит так быстро, что складывается ощущение, будто если не успеет ухватиться за бакуговскую руку — больше и вовсе отсюда никогда не выберется. Ещё никогда ему не было так тяжело дышать. Ещё никогда он не чувствовал такой усталости и адской боли в коленях. Но он готов стерпеть это и ещё повозку проблем в придачу, лишь бы этот парень напротив больше никогда не делал такое болезненно-грустное выражение лица и не оборачивал голову, выискивая глазами знакомый силуэт. — Бакуго, — тихо. Совсем шёпотом. Голос еле слышен, совсем плохо прорывается сквозь кромку странной поглощающей звук пелены. — Бакуго, пожалуйста, — это уже громче. Киришима прикладывает неимоверные усилия, от потуг у него на глаза наворачиваются слёзы. Он ещё ничего в жизни так сильно не желал, как выкарабкаться из этого пристанища мертвецов. Бакуго его слышит. Внезапно замирает на месте. Сильный ветер чёткими ударами хлещет лицо, пробирая до костей, но даже это не останавливает его в распахивании глаз и странном рывке вперёд. Бездумном, не терпящим отложений — просто ежесекундное решение, которое не может быть неправильным. — Пожалуйста, дай мне руку! Белая вспышка поглощает всё на своём пути. Часть её даже исходит звуком — таким оглушительным и мощным, что приходится лишь зажмуриться и ожидать. Боль пронзает лёгкие, словно ломает рёбра, отдаёт где-то в желудке, затем переходит на кости, пронизывая грудину, заставляя сжаться и завопить. Киришима открывает глаза. Совсем на секунду: на большее не хватает сил. Бакуго сжимает его руку так сильно, как только может, а голова его мирно лежит на киришимовских коленях. Он спит. Так умиротворённо, спокойно, не хмурясь в привычной манере. И Киришима тоже засыпает, убивая остаток сил на ответное крепкое сжатие чужой ладони.

***

— Брайтон-Бич? — он засмеялся. — Что? Нет, конечно же. Это такое клише. Обычный спальный район Нью-Йорка. Но если что, я Вам этого не говорил. — Понятно, Бакуго всё ещё бегает от меня? — Боится, что его будут контролировать. Некоторые вещи не меняются. Солнце садится как-то поспешно. Может, у него тоже есть собственный график, и оно мечтает скорее свалить с работы? Но разве это не глупо? Ему ведь ещё выходить в ночную смену в другой части планеты. Да уж, мысли точно значительно разнились с тем, о чём ему следовало думать на самом деле. И о чём следовало говорить, естественно, тоже. — А как там Киришима Эйджиро? — Всё ещё мёртв. За окном разлетелись птицы, послышалось карканье ворон. Чёрт, его вечно смешила эта забавная птица. Так много напускной таинственности, а на деле — несуразное нечто. Очень уж веселит. Он вспомнил Каминари. Какого-то чёрта. Просто это первое, что пришло в голову после фразы «несуразное нечто». Ну, и после выше сказанной фразы тоже. Вообще, после того, как они вчетвером съехались, этот забавный пацан слишком часто маячил перед глазами, абсолютно не специально выглядя, как полный придурок. Тодороки застукал его с маской для лица странной консистенции и кружочками огурцов на глазах. Через пару дней он с кем-то болтал по телефону в общей гостиной и умудрился скатиться с дивана так, что ему защемило спину. Кажется, по жизни Каминари скатывался не только с дивана. — А, простите, док, это всё этот ублюдок Денки. Перенял глупую шутку у него — вечно болтает про это дерьмо, даже несмотря на то, что уже прошло больше года. Не знал, что наши новые соседи окажутся похуже предыдущего — Бакуго был тем ещё кадром. Пардоньте за честность. Маса отмахивается, тоже понимаще улыбается и откидывается назад на стуле. Пока ещё нет нужды записывать что-либо. — Значит, они теперь с Киришимой живут вместе. — Вроде того. Красноволосый же теперь звезда, а всё ещё на весь мир трубит о своих отношениях. Придурок. Эти двое — не лучше. Так и не скажешь, что играют в такой известной группе: Каминари до сих пор не смог захомутать ни одну девушку, Сэро возится со своим пауком. Даром только в Нью-Йорк приглашали контракт подписывать. Какой-то супер известный лейбл, но вы, наверное, в курсе. Ни за что не поверю, что вы вовсе не мониторите Бакуго. Хотя бы немножко. — Немножко, — Маса пожал плечами. — Он всё ещё в подпольных боях? — Это подпольные бои в нём. Вряд ли он когда-нибудь бросит, док, Вы уж простите. После случившегося в тот день шумихи вокруг него только прибавилось, а это дало популярности возрасти. Теперь мы все в Нью-Йорке: город большой и полиции не так уж и много по сравнению с Мемфисом. Там на всех управы не найти, хоть копы и стоят на каждой улице. Тут полегче. — Вот как. Значит, вы все смогли найти своё место, — он долго ходил вокруг да около, пока не задал самый интересующий его вопрос. — Бакуго счастлив? — Более чем. Они целуются на каждом шагу, если Вам интересно. Маса засмеялся, замахал головой, вернулся корпусом к столу, достал блокнот из ящика и ручку из нагрудного кармана халата. — Отлично. Теперь перейдём к сеансу. Перейдём к Тодороки Шото. — А Вы сразу меня раскусили, док. — Неужто думал, будто я поверю, что ты пришёл ко мне, чтобы поболтать об общих знакомых? Нет нужды больше прятаться под маской со мной. Понятия не имею, с чего ты вообще захотел поиграть в такие игры. У тебя со мной откровенный разговор по душам, так что прекрати притворяться. Погода близилась к дождю, воздух становился влажным и медленно проникал сквозь приоткрытую форточку. Послышалось самодовольное «хм» и улыбка мгновенно сменилась излюбленной ухмылкой, а гаденький блеск глаз вспыхнул буквально сразу же после того, как была сказана последняя фраза. — Чёрт, док. Да с Вами даже не порезвишься. Разве это интересно? — Мидория выпрямился, склонил голову набок, скользнул взглядом по ручке, которой Маса уже успел что-то написать в блокноте. — Не переживай, порезвишься, как только перейдём к сути дела, — он внимательно взглянул на Изуку. — Ну так? Что происходило до того, как вы с Тодороки Шото начали встречаться?