Haemoglobin

Во-первых: Мичиган, 2009 год. Сиротский приют имени святой Марии — третий приют за год. Нейто колесит по штатам, меняя семьи одна за одной, меняя дома и социальные организации одна за одной. Но всё начинается здесь, и заканчивается всё тоже здесь. Здесь — в обветшалом маленьком здании с холодными серыми стенами, полом с обглоданным линолеумом и старыми белыми окнами. Оно одноэтажное, едва заметно скошенное слева, с отваливающейся штукатуркой и некрашеными прутьями на воротах. Место, Богу посвящённое, но Богом забытое. Грузное, ветхое, оставленное в глуши догнивать свои последние дни на окраине небольшого пригорода. Удивительно, родители забивают на него ещё с самого рождения, но они у него всё ещё есть. Удивительно, но пятнадцать лет спустя ничего не меняется, кроме того, что они полностью пропадают из его жизни. Сначала всё так: они расходятся, когда ему четырнадцать, они отделываются от любого общения высланными деньгами. Они заняты каждый своей жизнью и никогда не заняты его. И всё хорошо: Нейто подходит образ жизни, где он снимает квартиру отдельно от семьи и закидывается наркотой там же. Но это не подходит социальной службе, которая настигает его однажды совершенно неожиданно, которая лишает его родителей прав и забирает в приют, словно это поможет ему. Словно это излечит или хотя бы сделает хоть что-то лучше. Словно это сможет изменить тот факт, что родители полностью отказались от него. Но жизнь зачастую не привыкла становиться лучше. Поэтому он встречает её в Мичигане. В пятнадцать. Позже её лицо забудется, как забылись и все остальные, как забылись и все три года скитаний по чужим семьям, но не забудется только одно: её тонкие руки, очерчивающие всё его тело. Молодая практикантка родом из Иллинойса, нежно-голубой фартук и самая первая улыбка, которую ему довелось увидеть. Она была милой. Достаточно милой, чтобы болтать с ним каждый день, в то время, как остальные предпочитали молчать, если дело не касалось строгих указаний по поводу еды и поведения. Достаточно милой, чтобы поглаживать его по макушке перед сном. Достаточно милой, чтобы зайти намного дальше в одну бессонную ночь. Ему было пятнадцать, когда это случилось впервые. Она была намного старше него, она производила впечатление сестры — заботливой, доброй, защищающей от всех невзгод. Никто и не подозревал, что такое могло произойти. Впрочем, никто не подозревал и дальше, потому что никто не узнал об этом. Она погладила его по голове в конце, как делала всегда, и сказала, что это «их маленький секрет». Никто не уволил её из-за сексуальных домогательств к несовершеннолетнему, никто не исключил её из-за этого из университета. Никто не знал. И он никому не рассказал. Брошенный родителями, преданный каждой приёмной семьёй, закинутый на край штата в старый приют — что ему оставалось? А она так нежно гладила его по голове каждый одинокий холодный вечер. Он понятия не имел, что забудет всё, но произошедшее в ту ночь будет прокручивать каждый день своей грёбаной жизни. Он понятия не имел, что потом будет так плохо; что потом будет ещё хуже. Пятнадцать — довольно сознательно. В пятнадцать это не должно быть смертельно, не должно быть так удушающе больно, по крайней мере. Но принуждение — это всегда больно, манипуляции — это всегда удушающе. У него не было причин отказываться, но он не хотел соглашаться. И сначала всё было вполне обычно, но потом эти воспоминания настигали его перед сном еженощно, они сковывали и бегали по телу, как тонкие холодные пальцы совсем недавно. Многие парни пробуют первый секс в этом возрасте, многие идут дальше без каких-либо последствий или душевных травм, словно так и должно быть. Но когда жизнь твоя — травма в принципе, всё вокруг кажется лишь ещё одной болючей прорезью в её обивке. Нейто никому не рассказывает о том, что проводит в приюте почти три года. Для остальных — это типичная американская история с нерадивыми предками и их чадом, которого они кормят деньгами до того момента, пока он не окончит школу, а он тратит их на травку и амфетамин, чтобы восполнить гниющую внутри пустоту. Никаких приютов, никаких практиканток в нежно-голубом фартуке. Этого не существовало. Только в его голове. И дальше несуществующие вещи будут происходить только чаще. Для остальных — это выдумка хреновых книжек с чересчур плаксивым сюжетом, о которых он слышал, и для него — это выдумка тоже, теснящаяся мелкими вкраплениями осознания где-то на периферии мыслей. Когда и сам живёшь, вытесняя правду из своей головы, должно стать легче. Но легче не становится — и это единственная правда. Никто ничего не будет знать о нём. Ни о его жизни, ни о его мыслях, ни о том, что происходит в его голове каждый раз, стоит лишь остаться наедине с собой. Однажды он расскажет, как сильно хочет умереть, но не расскажет, из-за чего конкретно. Он скажет: «это апатия, это самоненависть, это выедающее чувство собственной ненужности», но ничего не объяснит. Он назовёт свою жизнь — смертью, а её объятия — малахитовыми, но ничего не объяснит. Во-вторых: Мемфис, 800 миль от прежнего места действий, 2015 год. Его новая фишка — заявляться без приглашения на любую более-менее интересную вечеринку. Теперь он старше, знает больше, чувствует меньше. Снимает квартиру в дешёвом захолустье, работает с плохими людьми и плохим товаром, но работает — это в приоритете. На вечеринки заглядывать — это, кстати, излишки профессии: он толкает доступную наркоту людям, которые хотят повеселиться. Людям, которые даже не подозревают, к чему это веселье вскоре приведёт. — Post Mortem? Да, я знаю. Солист исполнял «Meds» от Placebo и все были в шоке. У меня есть запись на телефоне, хочешь посмотреть? Он настолько горячо льнёт к микрофону, боже, никогда не подозревала, что петь можно так живо и апатично одновременно. И этот взгляд из полуопущенных век, такой… м-м-м. Они сказали, что готовятся к написанию альбома. Поскорее бы. Он слышал самые разные разговоры, многие его не интересовали, но этот — другой. Отчасти потому, что Placebo ему нравились. И он припадает к компании почти ненавязчиво, заглядывает в телефон, на экране которого воспроизводится запись выступления в каком-то тесном клубе. Девчонка поворачивает телефон и к Нейто тоже. Все знают Нейто, и никто не против. Она спрашивает: — Слышал о них? Он кивает: — Знаком с их барабанщиком. Клянусь, вы ещё не видели более целомудренного человека. Картина меняется каждые полчаса. Такое часто происходит на вечеринках, хотя единственное, что запоминается после: бесконечные скитания по одной единственной комнате с пластиковым стаканчиком в руках. Ни разговоров, ни слов, ни мыслей, ни остальных действий. Нейто видит это так часто, что уже давно перестаёт наблюдать. Он садится на крыльцо, закуривает, ожидает чего-то, но чего — непонятно. То ли окончания, то ли просто — внезапно появившегося интереса хоть к чему-нибудь, хоть к кому-нибудь. Но дождь накрапывает мелкими каплями противно и долго, небо затягивает серыми облаками, опускает серый на дома и здания, дороги, асфальт, деревья на обочине, и погода утопает в неясной апатии вместе с ним, не оставляя ни единого шанса на спасение. Он усмехается. Жестоко. — За дождём лучше наблюдать под музыку, — доносится сверху. Рядом с ним на крыльцо припадает рыжеволосая девчушка с плотно зажатым в руке стаканчиком. Он практически пустой. — Пусть даже это будут The Doors или кто-то вроде. Я ничего не имею против The Doors, но смотреть на дождь под их «Riders on the Storm» — так банально, разве нет? Я Кендо. Хочешь послушать что-нибудь? На ней джинсовка с красным драконом на спине, а её ярко-рыжие, почти огненные, волосы завязаны красной резинкой в длинный высокий хвост сбоку. Она красивая. Она очень красивая. У неё изумрудные глаза с тёмным отливом, зелёный очень подходит её волосам и светлой коже. Без веснушек, как это часто бывает, без родинок на лице, но с пышной чёлкой, непослушно лежащей на лбу и постоянно лезущей в глаза. Она поправляет её, по крайней мере, раз в три секунды. И Нейто смотрит на неё. Сначала недоумённо, затем просто разглядывает чёрные гвоздики в её ушах, что-то тщательно обдумывая. Нижние ступени становятся влажными, когда дождь усиливается, и он поворачивает голову обратно к созерцанию ударяющихся об асфальт капель. Всё затягивается серостью, всё — это простая истина, это мемфисские реалии, в которых он живёт уже несколько лет, но она всё ещё выглядит ярко, она — всё ещё не тронута выцветшей серостью. По крайней мере, так ему кажется. Он молчит, она продолжает: — Ты больше человек-Placebo или -The Neighbourhood? Ну знаешь, «Protect Me From What I Want»* или просыпаешься по утрам со страхом, что кто-то займёт твоё место**? — ах, она пьяна. Конечно. Никто не подходит к нему, будучи трезвым. — Не думаю, что я боюсь чего-либо, — он усмехается. — Когда с нетерпением ждёшь смерти, все страхи исчезают. Больше нет смысла бояться. Да, это её отпугнёт. Это её отпугнёт, потому что она не тот человек, который с этим согласится. Она не тот человек, который лежит на кровати в три часа ночи с открытыми глазами, смотрит в стену, где грузные образы вырисовывают картину чудищ и призраков, где галлюцинации выстраиваются в собранный ряд и настигают тебя одновременно, а ты лежишь пластом без желания пошевелиться, потому что тебе всё равно. Тебе всё равно, даже если Сатана решит затащить тебя в ад прямо сейчас, хоть ты и не веришь ни в Бога, ни в Дьявола. Тебе всё равно. Ты просто хочешь, чтобы всё поскорее закончилось, хочешь закрыть глаза и утонуть в эфемерном пространстве, где темно и пусто, где ничего не чувствовать — это изначальная задумка. Никаких фобий, никаких страхов. Ты не шелохнёшься, даже если грабитель внезапно заберётся в твой дом и наставит на тебя пушку. Разве что скажешь ему с улыбкой: «Поскорее покончи с этим, приятель». И закроешь глаза. — Значит, человек-Placebo, — она кивает. Кендо, он запоминает. Кендо кивает. — Но это ничего. Знаешь, однажды ты встретишь человека, которому захочешь прошептать: «Продолжай мечтать, не переставай отдавать, борись с этими демонами»***. И не нужно сразу отрицать этого. Ты встретишь. Ах, мы всегда их встречаем. Но Нейто не отрицает. Он улыбается: — Тебе лучше больше не налегать на алкоголь. И я не тот, с кем тебе стоит водиться, Кендо. Я делаю много плохих вещей. Кендо подпирает подбородок кулаком: — Я видела тебя несколько раз. Знаю, как тебя зовут. Знаю, что ты за человек. Знаю, что ты чувствуешь. — Откуда тебе знать? Она задумчиво мычит несколько секунд, а потом проводится на ноги и поворачивается обратно ко входу. Дождь настигает их залетающими внутрь каплями, ветер разбрасывает их по всей поверхности. — Я тоже человек-Placebo. Они встречаются снова. И снова. Они видятся едва ли не на каждой вечеринке, и это совсем не странно. Нейто толкает товар, тусуется от нечего делать, лишь бы не возвращаться в пустой холодный дом под жалостливый аккомпанемент нудного затяжного дождя. Кендо тусуется тоже, но ей весело, ей действительно весело. Она не выглядит, как человек, которого нужно защищать от того, чего он хочет****. Они общаются, и она снова пьяна. И снова. Иногда она заходит дальше, и Нейто это не нравится. Его воспоминания — выдумка, и никто о них не знает, но они накатывают волнами, туманят взор время от времени, смешиваясь с химикатами сомнительного качества, которые он использует без единой надежды, что когда-нибудь станет легче. Он таким родился. Таким — безнадёжно пустым, без какого-либо проблеска чувств или амбиций, без желания строить будущее и без возможности полюбить мир вокруг себя. Некоторые попадают на этот свет случайно, и он — один из них. — Ты когда-нибудь задумывался о самоубийстве? — Кендо смотрит в потолок, а затем разглядывает свои пальцы. Переводит взгляд на потолок — и на свои пальцы, бесконечная череда пустого созерцания. — Я думаю об этом каждый день. Не хочется заводить с кем-то близкую дружбу, чтобы потом не расстраивать их, но с другой стороны — это единственное, что держит меня на плаву и не даёт сорваться. — По тебе и не скажешь, — Нейто закуривает прямо в комнате, в которой они запираются от остальных, чтобы просто побыть в тишине. Кто вообще приходит на вечеринки, чтобы побыть в тишине? Она кивает, мол, да, в этом и смысл. Он понимает. — Я думал о суициде. Думаю. Но вряд ли когда-нибудь сделаю это, понимаешь? Я либо дождусь естественного конца, чтобы понаблюдать, куда жизнь заведёт меня дальше — мне уже всё равно, либо это произойдет, как следствие моего образа жизни. Это странно, я говорю о том, что не хочу жить, но и одновременно не спешу со всем покончить. Может, это потому, что я изначально нахожусь где-то между жизнью и смертью? — Говорят, нужно быть довольно смелым, чтобы убить себя, потому что это страшно, этого боятся, — Кендо переводит взгляд на него. — Но на самом деле, нужно быть по-настоящему смелым, чтобы остаться жить и бороться дальше. Так это работает. Не то чтобы его волнует смелость. Он просто хмыкает, кивает для приличия. Кендо не хочет жить. Нейто не хочет жить тоже. Но у этой истории совершенно разные концовки. Дальше становится хуже. Они продолжают видеться, они продолжают быть разбито-подавленными. Он мучается отходняками, глушит болезненные вспышки в голове и не чувствует ни единой эмоции: ни раскаяния, ни ощущения адекватной оценки окружающей реальности. Она — вечно весёлая, она танцует под старую попсу и на ней джинсовка с красным драконом на спине. Они оба не хотят жить. Но у этой истории совершенно разное начало. — Ты исчезаешь всё чаще и чаще, — говорит Кендо. — Я не тот, с кем тебе стоит водиться, — повторяет Нейто. Проходит три месяца, а он повторяет это снова. Всё становится хуже. Она тянет к нему свои тонкие руки, и всё становится хуже. На ней джинсовка с красным драконом, а бледно-голубого фартука не существует, потому что он — выдумка, его родители — выдумка, Нейто и сам — выдумка. Он заседает в ванной, бесконечно умывает лицо холодной водой, захлёбывается в крупных каплях, вжимается дрожащими пальцами в щёки, спускается ими по подбородку и черпает воды по новой. Его голову разит бесконечной болью, крутит и вертит, заставляет засесть на холодный кафель и вжаться в колени двумя руками. Всё проходит через несколько минут. Он смотрит в стену пустым взглядом, вытирает испарину на лбу мокрым рукавом рубашки. Кендо появляется рядом, и он почти ненавидит это. — Это же пёрпл дранк*****, верно? — улыбается Нейто, поворачивая голову. — Всё это время ты пила грёбанный пёрпл дранк. Дай-ка угадаю, они сказали тебе, что все проблемы растворятся в стакане с фиолетовой жидкостью. Что ж, и отчасти они правы. Кендо поворачивает голову вслед за ним: — Везде, куда бы я ни пошла, везде вижу лишь слоняющихся по округе печальных людей с пустыми глазами. А пустые глаза открывают мне правду: все в поисках пленящего счастья. Я хочу выглядеть так, словно уже нашла его. Конец — это моё спасение. Её тонкие руки на его коленях, её образы в его голове. Нейто больше не отталкивает, он больше не сдерживается. Сначала Кендо не против, сначала она поддаётся желанию и влечению, утопая в фиолетовом безумии, где мысли мягкие и нежные, не колют острыми концами подсознание, не тревожат, не калечат обилием. Нейто чувствует себя отвратительно. В любом случае. Он говорит, что нужно остановиться, но не останавливается. Его пальцы сжимаются сильнее, движения становятся резкими и грубыми. Сначала Кендо не против, но позже — он не оставляет ей выбора. Джинсовка летит на холодный кафель в ванной, Кендо говорит что-то громко, непонимающе, Кендо пытается вытеснить наркобезумие, накрывшее взор белесой пеленой, передавшее её сознание тревожности и страху. Всё перерастает в сплошной бэд-трип. Нейто не различает ничего. Нейто не видит ничего, кроме тонких рук и капель крови на полу. Ещё одним. Она всего лишь станет ещё одним воспоминанием, которого никогда не существовало. Кендо уедет из города на следующий день, а через месяц он узнает, что она покончила с собой. Нейто засмеётся, осядет на пол и поймёт, что больше не может стирать воспоминания из своей головы. Кендо навсегда останется призраком в его подсознании, но он всё равно никому не расскажет о ней. Всё циклично. Непрекращающиеся вечеринки — его личный ад. Он видит Post Mortem в полном составе на одной из них, но не как музыкантов, а как обычных парней, пришедших потусоваться. Забавы ради они воспроизводят одну из песен The Rolling Stones, но настоящий инструмент лишь у их басиста. Пока Сэро стучит барабанными палочками по стопке журналов, отбивая ритм, а Каминари перебирает струны гитары, Киришима Эйджиро исполняет вокал так, словно родился под одной звездой с Миком Джаггером. Все заслушиваются и аплодируют в самом конце. Нейто на крыльце. Пасмурно и сыро — всё по-старому, и это не прекратится. Он смотрит в серую даль, где утопают иссохшие листья деревьев, сопротивляющиеся сильным порывам ветра. Пусть утопают. Пусть всё вокруг просто утонет. Он слышит, как входная дверь отпирается, но не оборачивается. Впервые он произносит первым что-то настолько искреннее. Он говорит: — Хочу, чтобы все сдохли, — впервые отчаянно, устало. Впервые не про себя. — Нет, правда, иногда накатывает. Пялюсь непрерывно, безостановочно, смотрю куда-то вдаль, а там — пустота. И хорошо. Лучше, чем когда она заполнена кем-либо. Киришима Эйджиро садится рядом с ним, протягивает пачку сигарет, знает, как после таких мыслей хочется курить. Нейто смотрит на него с удивлением. Они не знакомы, из всей компашки он знает только Сэро. Сигарету из протянутой пачки он достаёт. Мальборо красные. Неплохо. — На дождь лучше смотреть под музыку, — произносит Киришима. Нейто неосознанно задерживает дыхание. — От этого не становится легче, но, может, терпимее. Сложно сказать. Его красные, почти огненные, волосы перемотаны банданой на лбу и уложены торчащими прядями, но его джинсовка — обычная, и на ней нет никаких красных драконов. Нейто отворачивается. Сигарета стремительно тлеет в его тонких холодных пальцах. Он улыбается грустной полуулыбкой, и в будущем она почти никогда не исчезнет с его лица: — Ты больше человек-Placebo или -The Neighbourhood? Он узнаёт ответ сам. Позже. Намного позже. Он не перестаёт чувствовать зияющую дыру внутри ни на секунду. Рядом с Киришимой Эйджиро не становится легче, но, может, терпимее. Рядом с ним звёзды могут завораживать, рядом с ним мелодии сплетаются с изнывающей грустью, кутают в свои тоскливые объятия, рядом с ним он смотрит на дождь под музыку. Но легче не становится. Просто таков его изначальный удел — родиться в мире, которому он не рад. Нейто не боится смерти. Его жизнь — это смерть. И всё, что он хочет сказать: «Ни за что не плачь, если вдруг случится так, что я умру. Я хотел этого. Я ждал этого. Это — освобождение». Но не говорит. Думает, что время не пришло. За час до смерти он набирает номер Киришимы Эйджиро. Но не для того, чтобы прошептать эту фразу, движимый странным предчувствием. Нет. Ни к чему растрачиваться на такие вещи, когда в голове крутится кое-что намного важнее. Кое-что, что описывает его жизнь толикой благодарности, которую — он думал — ощутить практически невозможно. На том конце раздаются лишь бесконечные гудки, пока оператор не переводит его на голосовую почту. Но Нейто сбрасывает. Он говорит это в светящийся экран телефона: — Продолжай мечтать, не переставай отдавать, борись с этими демонами. Отныне он вверяет освобождение в руки Киришимы Эйджиро. Все его воспоминания, наконец, становятся настоящей выдумкой. Он сам, наконец, становится настоящей выдумкой. И это не преднамеренно. Но это то, чего он ждал с самого начала.