До востребования

      Вчера я навещал Lise.       Не могу не заметить: раньше меня раздражала привычка называть ее так же, как называл ты. Теперь я как будто смирился. Это представляется мне особенностью собственного мозга — слепое снятие копий с тебя.       Пить чай в кухне гораздо уютнее, чем в гостиной. В больших комнатах тишина слишком остро бьет по барабанным перепонкам. Думается, поэтому человек так привязан к дому: сказывается его мелочная природа и не дающая покоя пустота в голове. Но ты и твое существование так сильно противоречите этой мысли, что я вынужден тотчас же от нее отказаться.       В соседней комнате играло радио. Мать Lise спросила, люблю ли я яблочный пирог (она нарочно испекла его для меня). Я ответил, что некоторые блюда мне не нравятся — к остальным же я абсолютно равнодушен. Иначе говоря, я не могу любить или не любить еды. Lise передала мне сахарницу и беззлобно заметила:       — Он никого не любит.       Когда-то давно она сказала это о тебе. Тогда я слышал в ее голосе боль и тоскливое бессилие. Она любила тебя, и, оглядываясь назад, скажу честно: никогда не видел, чтобы так любили. Lise всегда говорила о тебе с какой-то волнительной печалью. Кажется, сейчас это волнение передается и мне. Воздух, который я вдыхаю, тяжелеет, закупоривает трахею. Бешеная циркуляция воспоминаний в мозгу. «Он никого не любит», — сказала Lise однажды. А я всегда считал: люди, обвиняющие других в неумении любить, сами на это не способны.       Видел Нарышкину. Она похорошела — казалось бы, куда красивее? В рассеянных закатных лучах ее волосы похожи на струю малинового вина. Я знаю, почему она не поехала с тобой. Хотел спросить о произошедшем между вами — и не стал. Я знаю, я знаю все, как пророк, как жрец бессмертной Изиды. Что было, что есть, что будет. Время, единство его ткани — розовый атлас, на котором легко различимы все «всегда» и «никогда». Уходя, ты всегда оставляешь за собой неизвестность. Она никогда тяготила тебя. Ты на редкость странный человек: любишь всяческую неопределенность, особенно деление бесконечной путаницы чувств на бесконечный промежуток времени. Мне отвратительна эта неясность. Она не дает моему разуму пошевелиться. Если мне суждена ранняя смерть, то непременно от умственного паралича: ведь только подвижность ума спасает от скуки.       Но порой меня тянет заглянуть в мою память — в это зеркало прошедших дней, отжившего меня. И когда я вижу в нем Lise, ее ржисто-седые локоны, моя душа исходит трещинами и разбивается. Со звоном, необратимо, как зеркало. Ниточки крови струятся меж моих пальцев. До того больно понимать: та неопределенность, которую я отрицаю, дала свои ростки и во мне. Я заразился, как инфекцией от смертельно больного.       Ты тянешь меня к себе. Ты — болото с голубоватой прозеленью глаз, со скользким дном души, таинственное и притягательное, бескрайнее и необоримое. Я постепенно выбираюсь из тебя. И, когда достигну берега, боюсь обнаружить в своих сапогах не скользкий ил и ряску с запахом тлена, а воду. Чистую, как сердце Lise. Это будет означать: я ошибался в тебе.       Я терпеть не могу признавать ошибки. Как и ты, но в отличие от тебя мне никогда не удавалось объяснить ни своих, ни чужих просчетов. Ты должен растолковать мне. Кто, если не ты? Я тону в розовой дымке неизвестности. И сейчас, молю — не оставь меня без ответа!