До востребования

      Как-то раз я стоял на улице и курил. Был поздний вечер, и тьма отовсюду пялила на меня свои пустые глазницы. Из подворотен, окон домов, с огромного неба, соединенного с землей грубым швом горизонта, — она, Тьма. Мне зачем-то понадобилось посмотреть на себя в окно машины, стоявшей рядом. Но в мерцающем антрацитовом стекле не отразилось ничего, кроме огонька сигареты.       Теперь я бросил курить.       Перебирать старые вещи — будто стирать пыль с собственной памяти. Я пролистываю подаренные тобой книги. Бездумно и быстро: строка за строкой, страница за страницей… Кажется, когда-то они много значили для меня. Каждая черточка, каждая запятая — зазубрина на лезвии души. Книги учат любить. Открывают глаза, оттачивают слух, направляют голос. Что есть любовь, как не желание вобрать в себя целый мир? Что есть любовь, как не мечта?       Теперь я совсем не мечтаю.       Не мечтаю, не смеюсь, только злюсь и критикую. Из меня испарилась вся моя хваленая добросовестность. Когда-то я вскормил, взрастил ее в себе с нежностью матери. Теперь я просто выдыхаю ее остатки вместе с углекислым газом, скопившимся в легких. Исчезла она и из этих писем.       Можешь ли ты представить: когда-то они были для нас самым ценным имуществом? Странно думать об этом сейчас — странно, смешно. И поучительно: выходит, письмо — не более чем вещь, физическая величина. Не константа — переменная. Переменным свойственно зависеть от времени, настроения, погоды. Так то, что было добровольной данью памяти, превратилось в тайник моих чувств, которые — не стану скрывать — мне уже невмоготу зашивать под кожу. Хуже: как не сделать их простым потоком сознания? Не превратить в кардиограмму моей души?       Вдумайся. Я пишу к тебе. Я, давным-давно окостеневший душой, невосприимчивый ни к чему, кроме собственной злости. Предупрежу твою насмешку: да, я слеп, я глух, я нем. Я сам выколол себе глаза и барабанные перепонки. Я вырвал голосовые связки, как крылья, — избавился от поэтических метафор. Но какой монах не желал хоть единожды покинуть свою келью?       Что ж, если так, то на тридцать восьмом году жизни я объявляю войну своему окостенению! Я выйду на свет и, усердно помолившись, примусь растить крылья. На виду у всех признаю ошибки. Я готов позволить себе чувствовать. Готов говорить о чувствах. Отречение — путь к спасению. Оно же — дорога в ад, в бездонную бездну одиночества.       У одиночества темно-синий цвет, как у неба над Варшавой октябрьскими ночами. Это небо, наполненное неизбывной печалью до самого горизонта, с детства воплощало для меня что-то грозно-божественное — поневоле начнешь следовать десяти заповедям. Скажи я об этом тебе, ты бы не преминул завести речь о том, во что столь искренне и твердо веришь:       — Вот уж чего я не предполагал в тебе, так это религиозности.       Все верно. Я совершенно, ни капли не верю в Бога. «Атеистичен до мозга костей», как сказал Сперанский в нашу с ним первую встречу. Однако страх перед бесконечностью этого неба все еще пронизывает мою душу стальной проволокой. Я всегда отождествляю бесконечность с одиночеством. Всегда, каждую минуту без исключений, боюсь остаться один. Боюсь и знаю: стоит мне оступиться, и я уже не избегну этой участи. Такова цена отречения от самого себя, самого страшного из предательств — самопредательства.       Значит ли это, что мне следует снова начать курить?