До востребования

      Давай притворимся, будто мне снова двадцать девять, а тебе двадцать один год. Я пишу тебе из далекой солнечной Сардинии, куда уехал в командировку по поручению твоего отца, моего начальника.       Небо здесь всегда светлое с прозеленью, как на потрескавшихся от старости картинах. Воздух теплый и такой легкий, что сердце в груди делает тройное сальто назад и рвется куда-то под горло. Ветер, кажется, спотыкается даже о тени, сетями раскинувшиеся по земле.       Говорить решительно не с кем. Развлечь бы себя хоть чем-то помимо дурацкой синекуры, на которую меня назначили, но чем? Невозможно ни насытиться обществом, ни устать от него. Все — обман, картонные фигурки, и не нужно прилагать особенных усилий, чтобы увидеть: они существуют только в двухмерном пространстве. Немного страшно. Неужели я один замечаю эту плоскостность? Тем сильнее мне хочется вернуться домой, к брату, Кочубею, Lise. К тебе. Я никогда не говорил тебе, Саша: ты предел моего мышления, даже не третье, но четвертое измерение. Я тянусь рукой к непонятной и чуждой мне России, к которой так и не сумел привыкнуть. Я чувствую объемность и всеобъемлемость.       Это место, где задумываешься о возможности воплотить вечность рукой человека — собственной рукой. Место, где в номере отеля прохладнее, чем на улице. Место, где не стыдно ходить распрямившись, обратив взгляд к небесам, в сомнамбулическую высь. Место, где каждый предоставлен самому себе. Место, где можно бесконечно пить свежезаваренный чай, а он будет оставаться таким же отвратительным, как прежде…       Я чувствую, как мое презрение к миру и к самому себе исчезает, самоотменяется.       А впрочем, я обманываюсь. Всю жизнь обманывался: я такой же романтик, как и все мы, но особого рода — Презрительный Романтик. Я пью вино цвета пламенного заката, я курю Camel, я жду твоего письма, где ты назовешь меня — Презрительный Романтик.       Здесь не найдешь той предвечной голубоватой грусти, столь присущей пейзажам России. Здесь нет места лазурной польской радости, всегда готовой смениться тоской; мне и вовсе кажется, что грусть — изобретение славянского ума. Здесь нет сине-зеленых просторов, содержащих в себе, как плоскость — прямые, извилины рек и лесных массивов. Здесь для просторов существует иное мерило — бесконечность моря.       До чего все хорошо, и мило, и свежо, и фальшиво, и все милы и фальшивы! Фальшивы не британской язвительностью, не талейрановской осторожностью — как-то по-доброму фальшивы. В этой неестественности чувствуется что-то материнское, оберегающее. Сказки и притчи, выдуманные с единственной целью: не испугать ребенка, не разочаровать его ожиданий. Ложь во благо. Твой любимый сорт лжи. Тебе бы понравилось в Сардинии. Здесь повсюду идеализм, сошедший с фресок Микеланджело. Недаром художники так восторгаются средиземноморскими пейзажами: это муляжи для натюрморта, воск и пластик в чистом виде.       Зелень пейзажа переходит в желто-бежевую палитру песка и гальки. Я не видел здесь ни одного унылого лица. Меня не тяготит моя работа, и эта легкость делает один день бессмысленнее другого, обнуляет все, что я пропускаю через органы чувств.       Больше никогда не вернусь сюда, хоть бы и по собственной надобности. А вот вам с Lise не мешало бы съездить. Если ты, разумеется, еще не оставил своей мечты об Америке и домике на берегу Рейна.       Это — что и говорить! — не Рим, божественно-недвижимый, чистый, как свежевыстиранное белье. В своем сардинском кукольном домике я все больше скучаю по дому настоящему. Отнюдь не по Польше, как можно было бы подумать, — по России. Скучаю по Lise и нашим с ней богословским полуспорам, как ты их называешь. Полуспорам — потому что она никогда не спорит, верно?       Не знаю, имеют ли смысл эти слова, но я скучаю по тебе. Я действительно скучаю по тебе.