До востребования

      Как часто, оставив на потом неразрешимую задачу, мы принимаемся за другую, но все равно возвращаемся мыслями к той самой, первой? Как часто мучаемся необходимостью решения и желанием забыть, приложенными к одной точке? Как часто истязаем свою память во имя прекращения страданий?       Я — постоянно.       У всякой вещи есть свой предел, видим мы его или нет. Гаснут лампочки, ломаются механизмы, затупляются ножи, зрение и слух. На месте карандашных расчетов, бесконечно стираемых ластиком, появляется дырка, огромная и незаполнимая — если у тебя, конечно, нет лишней бумаги. Мое сердце — тетрадный лист. Ты — ластик. Сколько ни гляжу вокруг, не могу найти того, кто заполнил бы оставленную во мне пустоту. И, что куда хуже, продолжаю тереть, расцарапывать свою грудь с усилием туберкулезника. Скребу, хотя скрести больше нечего.       Помнишь, как, сидя на скамейке в торговом центре, ты закричал: «Я гей и не стыжусь этого», но несколько громче, чем хотел; помнишь, с каким недоумением и неодобрением посмотрел на тебя охранник? И ты, смутившись, еще долго шептал мне:       — Неужели он подумал, будто я действительно…       Ты мучил себя воспоминанием, надеясь забыть. Ты расчленял свою память, надеясь вырезать то, чего не хотел помнить. Ты доходил до предела мысли, до собственного предела, выходил за его оборванные края — тер, тер маленькую дырочку на листе души, делая огромной и пугающе черной, словно страх прикоснуться к непостижимому подкрадывался сзади и хватал за горло. Пугающе чернела душа. Пугающе чернели глаза, проваливаясь в глубину черепной коробки, где страшным розоватым месивом пульсировал воспаленный мозг. Мне не жаль тебя. Мне нечем тебя жалеть: я протер себя гораздо глубже, дочиста выскоблив голову и грудную клетку.       У каждого есть повод ненавидеть себя, бояться себя, стыдиться себя — стирать с души расчет, содержащий грубую ошибку. Эту теорему несложно доказать. Гораздо сложнее понять: с этого места жизнь переходит в подчинение строгой математической логике. А математика, в отличие от лингвистики, не знает исключений.       В твоей душе много мелких отверстий, точно на груди расстрелянного, изрешеченного пулями. В моей — одна огромная дыра, пробитая ядром. Я пытаюсь притвориться, что еще жив, сымитировать дыхание, рефлекс, мысль. Делаюсь ремесленником, актером анатомического театра. У меня достанет взыскательности даже к боли: я буду измерять ее силу по шкалам, изучать ее по диаграммам, высчитывать площадь вакуума в душе, разбив ее на клетки. Разбив ее вдребезги.       Плевать, что ремни износились, что лампочки погасли, что затупились зрение и слух. Я стираю память. Стираю тебя. Стираю себя.       Дни, события, моменты — во всем ошибка, во всем ложь, фальшивое лицемерие. Во всем — предчувствие расставания. Я хочу выбросить его, как багаж, за которым не вернулись в камеру хранения. Вычеркнуть, как попытку решения, приводящую к заведомо неверному ответу. Мне не нужна компенсация того, что я на тебя потратил — я просто. Хочу. Забыть.       Время идет, бежит шипованными ботинками по моему сердцу. Я устал искать встреч с тобой и избегать тебя при встрече. Я стираю их. Стираю тебя.       Не стирается.       Будто я перепутал карандаш и маркер, будто сам выбил твое имя отчаянным усилием, как надпись на надгробном камне, будто выбрал автоматические параметры и не могу их изменить — не стирается! И не сотрется никогда. Тетрадный лист не перестанет называться листом, даже если количество пустого пространства в нем превысит количество бумаги.