До востребования

      Дождь и туман над растопленным железом Невы, признаться, действуют мне на нервы. Очевидно, Питер поставил себе цель доконать меня однообразием дней, людей, погоды — и успешно движется к ее осуществлению. Было бы неплохо отправиться в Варшаву. Хоть на денек — и то неплохо.       В Пулавах все по-прежнему. В Польше, наверное, тоже: Висла не потекла в обратную сторону, Варшава цветет и процветает. Бирюзовое, зеленое, розовое, сиреневое… Тебя всегда изумляло это многоцветие, праздник акварельных пятен. По сравнению с ним Питер пуст и схематичен, точно детская раскраска. Висла гонит свои воды, наполняя русло радостью наивного любопытства. Висла — маленький ребенок, впервые открывающий для себя огромный и загадочный мир взрослого. Все поляки — дети, и сдается мне, однажды я уже спрашивал тебя: не нашлось ли в твоей пышной родословной пары-тройки поляков?       Только бы не забыть старое правильное, будто выписанное по трафарету, лицо матери. Только бы ощутить зыбкое и стыдливое объятие Сонечки, серьезное рукопожатие Кости. Только бы, прогуливаясь по обездвиженному изморозью саду, не столкнуться лицом к лицу с напоминаниями о тебе. О тебе или о том, что осталось после.       Немые, вопящие, теплые, укоризненные, они гонятся за мной, кусают меня за лодыжки. Немые, вопящие, теплые, укоризненные — я ненавижу их. Но пока Польша помнит о тебе, я помню тоже.       Ты никогда не сможешь понять Польши, если ты не поляк, — так же, как не сможешь понять каламбура, не зная смысла произносимых слов. Представь себе старую церковь, увитую цветами и плющом, с яркими витражами окон. Звучит орган, и в его торжественном гудении — вся полнота жизни, все польское высокомерие и наивная польская печаль. Слово «Варшава» для поляка священно, словно возглас: «Осанна!» — для верующего.       Было бы неплохо отправиться в Варшаву и остаться там навсегда.       Петербург — стена, обвешанная зеркалами. Он отражает мебель, людей, чувства — то чистое, с чем приходишь к нему, — окружает себя ореолом холодной неподвижности. Зима, лето, март, октябрь — все сливается в нескончаемый тоскливо-серый круговорот, и вырваться из него нет никакой возможности. Варшава — чуть покосившаяся, давно обжитая терраса, каждая досочка которой скрипит так же, как и много лет назад, храня в себе мгновения прошлого, точно извилины старческого мозга. Тихо и громко, весело и тоскливо. На новогодние праздники, Рождество и Пасху в Варшаве молчаливое безлюдье: здесь еще не разучились ценить те редкие часы, которые мы проводим с близкими. Тепло камина и неторопливая семейная беседа вносят в жизнь нескучную однообразность, равняют вечера и времена года… Они делают Варшаву самым непохожим на Петербург местом на свете.       В Питере можно лицемерить, скрывать лицо под посеревшей от времени гипсовой маской. В Варшаве тебе не удастся обмануть никого — даже самого себя. Выходя на станции, ты не посмотришь вслед огням удаляющегося поезда. Ты не станешь перебирать взглядом ребристые шпалы, словно Шопен — клавиши рояля. Ты — солнце, утопающее в глинтвейне красного заката. Ты — лодочка, блуждающая по бирюзовому полотну реки и наконец прибившаяся к берегу. Ты нашел то, чего искал. Но не я.       Я, как ни парадоксально, не нахожу. Чем дольше ищу, скитаясь воображением по перевалам девственно-нетронутой природы, тем отчетливей понимаю: вряд ли сумею отыскать. Моя душа тяжелая, как свинец; она не дает мне двинуться с места. Я знаю, что никогда не вернусь в Варшаву.