До востребования

Я все готов терпеть с покорностью немой.

Д. С. Мережковский «Больной»

      С сегодняшнего дня я постоянный посетитель самой мерзкой из петербургских поликлиник. Лечат тут долго, мучительно, смертельно. Но, увы, безрезультатно.       Коричневатые околостерильные стены. Едкий и токсичный запах лекарств, прожигающий слизистую носа. Скамейки вдоль окон. Перекрестное хлопанье дверей, как если бы кто-то взялся исполнить ими революционный этюд Шопена. Терпеть все это — исключительно ради Lise. По собственной воле я бы ни за что сюда не сунулся.       Не верь мне, не слушай, не читай моих строк: я лгу. Не только ради Lise. Я всего лишь не хочу чувствовать боль, распирающую легкие и подреберье, в тот момент, когда увижу тебя. Мне вполне достаточно боли другого сорта.       Мой лечащий врач — Петя Волконский. Ни капли сходства с Виллие. (И с чего я вообще взялся их сравнивать?) Волконский мягкий, податливый, словно старушка, находящая последнюю радость в удовлетворении прихотей внука; холоп без князя, царедворец без царя. Жалкий, стареющий, бесхребетный. Сброшенная тобою кожа, панцирь — больше ничего. Смешно наблюдать за тем, как оболочка, оставленная хозяином, пытается растянуться по чужому телу. Волконский не может забыть привычки к заботе — о тебе или о ком-то еще. При взгляде на него улыбка появляется сама собой, непрошенная, неизбежная, точно восход солнца в утренний час.       Он успокоил меня, едва я переступил порог: это не туберкулез. А значит, я не умираю. Мне оставалось только кривить губы, замуровывая внутри себя легкое разочарование: есть какая-то необъяснимая романтика в смертельных диагнозах и в том, как о них сообщают.       Представь: у тебя обнаруживают неоперабельную опухоль. Что дальше? И существует ли это «дальше»? Проходит месяц, год — тебя больше нет. Есть полая оболочка, расхаживающая по городу, покупающая яблоки и дешевое молоко в продуктовых, отвечающая на телефонные звонки. Тебя нет. В тебе больше нет Времени. В тебе говорит одна Память.       Волконский раздражает меня. Не непохожестью на Виллие — даже его точной руке и непроницаемому лицу не спасти меня от бурлящей в мозгу желчи, — а своим подлинно врачебным любопытством. Ведь у меня есть боль, которой я не намерен делиться. Не в том смысле, что я не хотел бы переложить ее на чужие плечи, — я не хочу говорить о ней. Это моя тайна, и слово «врачебная» к ней неприменимо. Это мой смертельный недуг, и имя ему — привычка к тебе.       Ты прилепился ко мне, как жвачка, как навязчивая мелодия, как тень, как бинт к открытой ране. Я не могу бороться. Ненависть, чертова ненависть, въедливая, точно запах табака, подступает к моему сердцу. Еще немного, и гниль болезни остановит его прерывистое биение.       Удар, удар, еще удар — остановка. Удар. Еще удар. Тишина. Я боюсь, что нового удара за ней не последует.       Больше никакой клиники, никакого Волконского. Пойду к Тарасову, приятелю Lise — он занимается частной практикой. Сдам анализы, сделаю рентген. А может быть, кашель и сам пройдет, испарится, словно пот с моего усталого лба. Впрочем, я забыл: когда-то Тарасов лечил и тебя. Не пойду к Тарасову. Если жить, то без лишней химии в крови и металла в костях. Если умирать, то весело и на ясную голову.       Я свыкся со своей болезнью. Жить с ней будто есть чуть подсоленную, но все такую же протухшую отбивную. Вот только убить себя я ей не позволю. Жить, чтобы писать о тебе, для тебя, столько, сколько смогу, пока пальцы не задеревенеют, делая ручку продолжением руки. А ради этого — к Волконскому, Виллие, Тарасову — куда угодно.