До востребования

      До чертиков неудачный день. Я дважды поскользнулся на ледяной шкуре тротуара — еще вчера она была снеговой лужей, студенистой, напоминавшей желатин. Мои щеки обморожены и расцарапаны льдистым снегом. Солнца нет. Солнце пленили тучи, и мне больно смотреть на его тщетные попытки выбраться из заточения.       Мне холодно. Болят большой палец и ладонь левой руки: я оцарапал их о пружину своего блокнота. Я хочу плакать. И я плачу, потому что никто не увидит этих злых горьковато-свинцовых слез. Потому что сейчас я один.       Снег оседает на подоконниках, впитывается в кожу. Я иду в ванную, включаю душ и, скользя босыми ногами по холодному кафелю, растираю пальцами костлявые, бледные от одиночества плечи. Задергивая шторы, сажусь в ванную, ощущая ее холодную белизну каждой клеточкой своего тела. Пальцы крадутся по спине и лопаткам, точно шершавый наждак мурашек, оставляют дорожку скраба непонятного гнилостного цвета. Вытравить из себя снег, вытравить зиму. Вытравить соленое одиночество.       Однажды — лет пять или шесть назад — мы сидели у тебя в гостиной и пили вино, развалившись на старом кряжистом диване. Теплота, тишина и нетрезвая пряность, обволакивающая нёбо. Ночь кралась по переулкам, жадно грызла голые ветки, оставляя на них свою индевеющую слюну. Мы смеялись. В стекла порошило конфетти метели.       — Это пепел от сигареты, которую курит Бог, — сказал я, небрежно указав на окно. — И, между прочим, очень дешевой.       — Пепел? Ты так в этом уверен? А как насчет, скажем… перхоти?       Я улыбнулся. Конечно же, это пепел. Иначе почему людей так тянет к табаку? Все мы Божьи твари. Дети берут от родителей многое — худшее в том числе. Особенно худшее.       Твой отец был непредсказуем, словно динамитная шашка: мог взорваться прямо в руках, ошпарив волной гнева и изранив осколками пустого бешенства. Спокойный, гладкий — глаже ленты в волосах Нарышкиной, — в глубине тихого омута души ты его точная копия. Решительность и озлобление готовы прорваться наружу в любой момент, как фонтан кипятка, бьющий из гейзерного жерла. Но вот парадокс: кем бы ни был твой отец, я навсегда сохраню брезгливое равнодушие к его душе, к жалкому синтепону его мыслей. И этим же «навсегда» отмечено мое желание понять тебя: влезть в твое тело и распотрошить разум.       Я бы разложил тебя на простые множители, расписал электронную конфигурацию, расщепил до буровато-серого костного мозга.       Я бы сварил тебя на медленном огне, обратил в мутное месиво чувств и принципов с единственной целью — понять. Понять, как малиновая заря вселюбви и всепрощения уживается с подслеповатой брезгливостью, как любовь и ненависть сливаются, образуя единое целое. Как можно распять самого себя дурными предчувствиями — и заражать окружающих уверенностью в победе.       Помнишь? Мы сидели в парке, и я сказал, взглянув на небо: «Будет дождь». Ты усмехнулся, качая головой. Ты не любишь мой пессимизм, потому что сам, в глубине души — такой же. Такой же и не такой, будто кто-то применил к снимку эффект негатива.       Зима скребется в окна. Одиночество скребется в душу. Тебе нравилось одиночество — ты презирал его. Я надеюсь использовать его — от безысходности, как уголь плохого качества, — чтобы разглядеть прежде недоступное. Пусть будет лучше или хуже, чем есть сейчас. Пусть будет любимее, пусть будет ненавистнее: не я, не ты, но уродливый гибрид, симбиоз, чудовище; лишь бы выбраться из снежной могилы, наносимой на меня метелью.