До востребования

      Кочубей все такой же зануда и сноб, как раньше, — словом, ни на йоту не изменился. Умение скрывать это — вот настоящее искусство.       Человек всегда ищет общества своих приятелей: это наиболее верный способ провести генеральную уборку мозга. Но когда я говорю Lise, что нуждаюсь в общении — лишь бы не помнить, не знать самого себя, — я говорю отнюдь не об этом!       Иногда лекарство провоцирует ухудшение болезни. Иногда дружеская беседа надоедает сильнее, чем одиночество; хотя ты сам — единственный, от кого не спрятаться за ширмой, не отгородиться черным списком. Иногда Кочубей разговорчив, и в такие мгновения мне хочется плюнуть в его умное и красивое лицо.       Весенний дождь, трезвонящий в окна. Пропахший сытостью Макдоналдс. Музыка, разлагающая мозг, пока ты наполняешь желудок непозволительно вкусной едой. Мы пили пепси-колу — ту самую, мрачно-лиловый цвет которой ты так ненавидишь. Или ненавидел: мы не виделись слишком долго, чтобы я знал наверняка. Быть может, теперь ты боготворишь пепси-колу, Баха, мятную жвачку и спортивные передачи.       Слова Кочубея — среднее арифметическое между сознательной ересью и бредом душевнобольного. О, проклятое благоразумие! Я ненавижу его.       Есть вещи, о которых лучше не знать, а узнав — стереть из мыслей, чтобы никогда к ним не возвращаться. Что Солнце однажды поглотит Землю; что деревья, как и люди, выдыхают углекислый газ; наконец, что облака не плоские и не голубые, какими их рисуют дети. Но жить без этих вещей невозможно, и, едва забыв о них, непременно узнаёшь снова. Опять и опять, бесконечно, как стрелки на часах. Разговор с тем, кто причастен к этому прозрению, подобен глотку предательски горячего кофе. Пробуждение. Бодрость, циркулирующая по венам. И обожженная слизистая как напоминание: еще мгновение назад твой мир был совсем иным. Вот только чем больше у тебя имущества, тем сложнее отыскать в кладовой памяти нужный предмет.       Купить столько пленки и кассет, что перестанешь помнить, на какой из них записано громоподобное, ненавистное, бросающее в дрожь… С этого дня я прошу об одном: памяти! Если ты еще способен на сострадание ко мне, к кому бы то ни было — памяти!       Пепси щекочет ноздри фонтаном колючих брызг, пузырьками газа, будто крошечный фейерверк. И кажется: я снова мальчишка, изучающий мир вокруг угольной чернотой глаз. Я стою перед зданием вокзала, сжимая своей крохотной ладошкой длинную материнскую ладонь. Влажный воздух перебивает дыхание, шипит в носу, точно лиловые пузырьки.       Это — мое первое воспоминание о Петербурге. Жаль, что в нем, как и во многих других, нет и никогда не будет тебя. Воспоминание не картинка и не фотография. К нему ничего не добавишь — можно только отнимать. Отнимать до тех пор, пока не вышелушишь мозг, будто древнее ископаемое, с которого — слой за слоем, век за веком — соскабливают песок и камень. Отнимать — или замещать новым, прикрывая неровности, меняя бракованные детали.       Жаль: у меня немного первых воспоминаний с тобой. Жаль, что у тебя со мной — еще меньше.       Жаль, что ты никогда не узнаешь (вопреки русской поговорке я склонен приравнивать «поздно» к «никогда»), потому что наши пути разминулись, словно два незнакомца на площади. Потому что за этим неизбежно последует гибель памяти — забвение.       Не забывай меня. Пожалуйста, не забывай меня!       Но если забудешь, у меня всегда есть способ напомнить — это письмо; те, что я уже написал, и те, что будут написаны после. Я остаюсь в них, как ДНК человека — в тончайшей проволоке волоса. Здесь. Навсегда. Твой Homme restante.