Я с тобой

Я часто и подолгу в изумлении стоял перед зеркалом, удивляясь тому, каким безобразным может быть человек. — Чарльз Буковски. «Хлеб с ветчиной».

* * *

      Голова Мэйбл качается из стороны в сторону, мурлыча так же, как и в детстве, когда видела кошмары. Красивые продолговатые пальцы отчаянно сжимают в кулачках простыню, будто от этого станет легче. Её маленькая, щупленькая фигура содрагивалась в лихорадочном вдохе, а светлые молодые зелёные глаза были наполненные слезами, которые неожиданно широко распахнулись, и шатенка быстро села. Кошмар, только что пережитый ею, заставлял тянуть костлявые пальцы к изящной тонкой шее, в которой пересохло от ужаса. Судорога бежала по коже, изводя болью и нагоняя еще больший страх, словно пыталась вернуть сознание во мрачный сон, охвативший каждую клеточку ее чистого тела.       Она нежно, но всё так же судорожно ласкала простыню, отчетливо ощущая материал. Это помогало ей, очищая разум и чувства. Яркий свет зари заливал комнату, и Мэйбл смотрела на треугольник на полу, что был ярче всего. И она прекрасно знала. Знала, что страшный сон вернется вновь следующей ночью.       И маленькая Мэй считает, что она сходит с ума, хотя, это не так. Она путает себя, ведь во время кошмара она понимает, что это всего лишь сон, и что весь ужас, который гоняет её в смертельный страх — все это не настоящее, а всего лишь больной воображение её больного сознания. Вроде бы всё ясно, и чего здесь боятся, но… именно здесь начнется самое жуткое. Почему? Потому что Мэй не раз в своей реальной жизни, посмотрев по сторонам, и понять то же самое, то есть всё, что вокруг неё, это — сон. Из сон она переводила в другой сон, когда когда ночью ложилась в постель и закрывала глаза, а или же наоборот: утром вставала с постели и открывала глаза. Хотя, ей кажется, что её глаза всегда открыты, но и в тоже время не открыты, и это приводило её в растерянность, заставляя полностью запутаться.       И всё же, где настоящий кошмар? Там, куда ты уходишь, когда закрываешь глаза, или там, где ты оказываешься, когда их открываешь?       Какой же кошмар её мучает?       Вы знаете, какого это быть убитым предательским ножом любимого человека, который вонзил его в спину, прямо в сердце? Да, предателем всегда оказывается самый близкий, от которого вовсе и не ожидаешь. И как только начинается её кошмар, она больше не может сама выбрать себе боль — эту боль выбирало её сознание. А теперь представьте, что почти каждую ночь девушку убивает её же брат. Её любимый, единственный, родной брат.       Да, всё не может быть так просто, ведь начало этой войны мог заложить только один человек. Но кто?       Мэйбл считает, что это она, но так же она не понимает, что её время проходит, пока она ищет в себе недостатки и причины всего, что происходит вокруг неё.       Девушка была в той одежде, которая на ней со вчерашнего дня. У всех же бывает, что однажды вы приходите домой, не раздеваясь, ложитесь на кровать и понимаете, что ваша собственная жизнь вам не нужна, что уже говорить о других.       И она встала с кровати, но как только сделала это, то сразу пошатнулась и села на кровать, закрывая глаза кистями ладони.       — Ох, воу, что это сейчас было? — задала Мэй риторический вопрос, протирая глаза до слёз, а затем медленно открыла их. — Какие яркие вспышки! — и вновь встала с кровати, но в этот раз помедленнее. С горем пополам, она подошла к шкафу и достала оттуда розовую объемную толстовку с капюшоном, одев снизу короткие шортики чёрного цвета, которых почти не было видно. Всё так же шатаясь, она вышла из комнаты и собиралась спуститься по лестнице, но остановилась. — Чувствую, тело хочет ебануться с лестницы… Да и вообще, зачем мне кушать? Я не голодна. Зачем создавать условия, при которых они могут быть рядом со мной меньше, чем на метр… Блять… Зря встала с кровати, — и таким образом она вернулась на чердак под тёплое одеяло, и до вечера так продолжалось.       Конечно, Пайнс не спала. Она стояла перед треугольным окном и рисовала на холсте. На картине шатенка изображала дальнего знакомого, бывшего врага — Билла Шифра, которого по её мнению, да и не только, больше нет. Он был треугольный, с короной вместо цилиндра и с бокалом вина вместо трости, а бабочка всё так же присутствовала; сзади него красовалась стена из темных кирпичей, между которыми рисовались космических линии, так же картина была обвита маками, цвет которых отлично считался с вином в руке демона.       Эти цветы, из которых делается опиум, прекрасно сочитался с ним.       Картина была написана аккуратно, красиво, ярко и правдоподобно.       Правда, Мэйбл не только рисовала, но и писала в своём дневнике. Ей было обидно, что ни смотря то, что она почти вниз не спускается, к ней никто не приходит, не спрашивает, как у неё дела, что делала, или вообще ела… И от этого в ней те чувства, которые похожи на погоду за окном: пасмурно, прохладно, дождливо, а так же внутри пусто, как дороги, улицы, шоссе Гравити Фолз. Но от прежних воспоминаний всё так же веет тёплом, похожий на тепло в самой хижины.       А в данный момент девушка сидит на чердаке, в темноте, обнимая свои голые колени. И она думает, что эта темнота снаружи её лучше, чем темнота в её космических глубинах. Мэйбл, по её мнению, сидит в комнате с самым уродливым человеком в мире. Хотя, для неё мир мал, так что — во вселенной.       Этот самый человек очень страшный, уродливый, чокнутый и безумный, жирный, слабый, недоверчивый, не самостоятельный, труп, мразь. Мэйбл без стыда и смущения могла говорить этому существу гадости в лицо, плевать на бесячую физиономию, что и делала в данный момент.       — Звезда, какого чёрта ты разговариваешь с зеркалом? — ярко улыбаясь спросил блондин, стоя в дверном проёме, облокотившись на него. Билл улыбается, и Мэйбл ощущает странные чувства, похожие на то, что будто её сердце куда-то проваливается, вниз, сквозь пол на первый этаж. И с первого этажа проваливается в минус третий этаж дяди Форда.       — Не знаю, — и тихо, шёпотом сказала она, посмотрев на него, в его глаза. А в голове повторялось одно слово — «Звезда». Оно прозвучало для неё как-то странно, из-за чего она подумала, что ей скорее всего послышалось.       Вы когда-нибудь видели человека, у которого до странности голубые глаза, напоминающие собой глубины океанов? Вы тонете в них.       Вы когда-нибудь видели эмоции человека, который находится на грани вымышленного убийства? Он тонет в себе, поглощая самого себя же.       Знаете, самоубийца — это вовсе не тот человек, который пытается и хочет уничтожить физическое тело, а тот, кто желает погубить свои чувства и мысли, оставив внутри себя лишь пустое пространство для воздуха.       — Ты давно здесь стоишь? — недоумение и некий страх выразились на молодом личике.       — Нет, — холодно отозвался он. — Я здесь потому, что мне Стэн сказал позвать тебя, и без тебя не возвращаться.       — Я не хочу кушать.       — Да мне всё равно, что ты там хочешь, а что нет. Если ты не пойдёшь, то этот старик мне не даст что-то съесть, — зачесал он затылок, и с недовольством на лице закрыл глаза. — Поэтому, я сказал идём — значит идём. И без возражений.       Биллу не нравилось смотреть на Мэйбл. На новую Мэйбл, которая где-то глубине в себе прятала себя настоящую, которая больше по душе: ту малышку в розовых очках, свитерах и балетках, наивную девочку, которая верит, что всё ещё может быть хорошо, что все ещё могут быть хорошими. Сейчас для него она была чужая. Также он видел темноту в ее красоте, а она видела красоту в его темноте. И всё-таки, они были очень похожи по красоте и шрамам, по гневу и прощению.       Блондин старался не смотреть на шатенку, потому он смотрел только на то, что вокруг неё, и таким образом его взгляд упал на холст, который лежал на тумбочке. Фигура была очень знакомая, и чтобы убедиться в некоторых своих мыслях, парень начал подходить, но Мэйбл, поняв, что Билл хочет посмотреть на картину, взяла её в руки, и перевернулась к Биллу спиной.       — Не смотри! — неосознанно крикнула она, всячески стараясь обвить рисунок.       Но действия девушки не остановили парня. Он подошёл к ней и склонился к её затылку, чтобы таким образом рассмотреть то, что она так отчаянно старалась скрыть. Это был однозначно он — прекрасный, величественный, ужасающий. Но кое-что ему мешало думать, а это был запах Мэйбл, который так приятно ударял в нос.       — Ты приятно пахнешь.       Этой фразой Билл имел ввиду, что Мэйбл пахнет горким шоколадом, пахнет сиренью, весной, планетой, звёздами, космосом, пахнет так, что пьянит, а ведь она так же пахнет как бензин, который может сжечь его, как пшеницу.       Заметивщий румянец Пайнс, Билл ухмыльнулся и, подумав, что все девушки одинаковые, развернулся, и быстрыми шагами вышел из комнаты. И Мэйбл за ним, вся красная, но только в сторону ванны, где охладила своё пылающее лицо, держа раковину по бокам, она с напряжением смотрела на себя в зеркале, что-то недовольно бурча себе под нос.       Это посегательство на личное пространство, это нечно развратное — то, что он сказал, и то, что она теперь чувствует из-за трёх слов. Но как такое могло произойти? Нехватка ответов уже начинает душить, а в голову Мэйбл приходит лишь образ Билла, который был полностью виноват в этом. Может, он знает ответ? Быть такого не может, чтобы не было ответа, ведь даже отсутствие ответа — это и есть ответ.       «Правильного ответа нет», — скажет она себе, ведь того, о чём она думает, быть не может.       Её дыхание заметно сбавляет скорость до тех пор, пока вовсе не станет спокойным. Картина зеркала перед глазами стала сплошной размытой массой. Шатенка будто теряет контроль над своим телом, стараясь войти в легкий транс и освободиться от всех лишних и ненужных мыслей. А ведь на мгновение казалось, что всё, всем неясным вопросам неожиданно и резко нашлись ответы. Но нет, всё стало ещё сложней. Сердце стало ускорять ритм.       Если для вас что-то странно и непонятно, то это вероятнее всего так же вызывает чувство страха. И она прячет страх. В руках. От локтя до кончиков пальцев. Но напряжение в выпуклых венах выдавали себя, как и во всём теле…