Я с тобой

Не будьте равнодушны, ибо равнодушие смертоносно для души человека. Максим Горький

* * *

      В кухне Хижины Чудес, под немного слабым освещением, сидят два человека — один старик и юная девушка. Мужчина укрывает своей широкой и большой ладонью нежную, хрупкую ручку девушки. Он ей рассказывает истории, объясняет, даёт советы, а она молчит и внимательно слушает его, слышит и понимает каждое его слово.       — Форд сказал мне, что тебя мучают кошмары. Я знаю секрет, как их пережить. Я в такие моменты просто вспоминал… всё хорошее, что я видел в жизни. Даже самую маленькую мелочь. Это как игра. Кошмар ставит ставки в виде ужасов и стрессов, а ты ставь милое, тёплое и приятное. Но кто выиграет — зависит от тебя… Мы понимаем, у тебя сейчас такой период в жизни, когда у человека весь мир болит. Но, знаешь ли… — робко продолжил Стэн. — Отпускать людей — это как выдергивать зуб. Когда его выдернули, ты чувствуешь боль, а через несколько часов облегчение, но сколько еще раз твой язык касается того места, где до этого был зуб? Вероятно, сотни раз в день. То, что тебе больше не больно, не означает, что ты забыл об этом. Остается щель, и иногда ты ловишь себя на мысли, что ужасно скучаешь. И это займет немало времени, прежде чем заживет. И разве ты бы смогла оставить этот зуб? Нет, потому что он причинил тебе так много боли… Хотя, не стоит бы забывать, что в любом случае, нужно двигаться дальше и отпустить…       Выражение на молодом, миленьком личике отражало тот сложно передаваемый момент, когда слёзы хотят пойти градом, но ты их как-то держишь, и при этом стараешься улыбаться, что выходит ужасно криво, и ты… ты больше не можешь удерживать слёзы.       А Стэну ничего не оставалось делать, кроме как обнять Мэйбл, что отчаянно вытирала рукавами толстовки бусинки слёз, которым так и не было конца, тихо всхлипывая.       Спустя несколько минут, она пошла в ванную, где помыла своё опухшее и красное лицо. Дышать было трудно, и на грудь что-то давило. И так, немного шатаясь, она направилась на чердак, посередине которого от бессилия упала на колени и продолжила рыдать, закрывая ладонями свой рот.       Вот так ломаются люди: в одиночестве, сидя на коленях, в темноте.       Встав, хоть и криво, она посмотрела в зеркало, которое ей говорило:       — Ты сейчас одна, и так будет вечно. Никому ты не нужна. Уже все родственники считают тебя проблемой. И даже Стэн. Даже со всеми минусами Диппера, он лучше тебя. Нет, ты не виновата. Ты всего лишь причина всех ссор. Ну да, давай, скажи, кто с тобой близко общается. Кто? Да никто. Потому что они бы сбежали от тебя ровно в тот момент, когда ты бы показала им свой характер. Ты никому не нужна. Ни-ко-му. Ты неисправима. Ты дефект. Скоро даже те люди, которые тебя любили, скажут, чтобы ты провалила с их дома. Тебя даже родители бросили. Ты жирная, дура, тупая. Я тебя ненавижу, уродка, ничтожество, тварь. Я не хочу с тобой общаться. Ты мне противна. Ты мне не нравишься. Лучше бы тебе не быть. Одно твоё существование — большая ошибка.       Одинокая, жалкая и растерянная, она раньше постоянно шутила, чтобы скрыть свою грусть, обиду и печаль. А сейчас… сейчас это у неё получается с трудом.       Мэй одиноко без них — родителей и у неё болит сердце. Если раньше болело сердце, то она звонила или писала им, узнавала, как у них дела, ведь не бывает, чтобы душа просто так болела. Девушка всегда считала, что есть невидимые связи или нити между людьми, которые имеют смутное описание. Например, бывает же так, что неожиданно вспомнишь человека, и бац — он появится; захочешь кому-то позвонить — а тебя в ту же секунду набирают; увидишь во сне — и наяву встретишь или что-то услышишь про этого человека. Даже если так бывает не всегда, так часто.       Дело в том, что души общаются между собой без слов, и душевная тревога не бывает беспричинной — может, ничего и не случилось плохого, но возможно что-то человека беспокоит или мучает. Ничего не бывает просто так, во всем есть смысл, хоть тайный и иногда непонятный. Не всё доказывается наукой.       Но теперь ей невозможно позвонить им, написать. Она бы помолилась за них, если бы умела, несмотря на то, что не верит в Бога.       Мэй хорошо помнит, как её мама всегда приходила к ней в комнату ночью, когда она болела. Она отчетливо помнит, как плакала её мама от того, что у её дочки высокая температура, что не спадает, а она не может помочь. Именно тогда, когда ей больно, особенно вспоминает именно эти моменты. Может быть, потому, что сейчас ничего этого нет, ведь больше ценишь, когда теряешь, когда останешься одна. Да, ей нравится проводить время в одиночестве, но она устала оставаться одна. Во всех смыслах. Во всех отношениях. Во всех жизненных ситуациях.       Человек, который неосознанно заставил Пайнс быть позитивной — это была её мама, что всегда была через чур простая, как открытая книга, и до боли эмоциональная. Она дарила всем счастье и улыбку, она была той, из-за кого улыбалась вся семья, да и не только. Мэйбл раньше любила улыбаться, но сейчас для этого нет причин и обстоятельств.       Да, у Мэйбл есть тысяча идей, много желаний, планы на будущее, эскизы для новых рисунков, книги и люди, которых она очень любит, но так почему хочет умереть — она сама не понимает и не знает.

* * *

      Сейчас Мэйбл сидит на крыше поздней ночью. Босая, в пижамных шортах, завернутая в одеяло, прикрывая худые, оголенные коленки. Небо яркое, черносливовое и звёздное, и прохладно так, что чувствуешь, как каждый вдох протягивает по лёгким холодный и влажный воздух. Всё тихо. Дом спит. Слышно порой, как где-то лает собака или каркает ворона, дятел стучит. Но девушка слушает только своё дыхание. Вдох. Выдох. Вдох.       Она вспоминает, как в Калифорнии в её комнате на стены были приклеены звёзды, чуть больше размера одной монеты, которые заряжаются от света и потом горят в темноте. Когда родители сделали ремонт в комнате восьмилетних близнецов, то их мать показала им, как красиво теперь у них в комнате ночью. Мэйбл была тем ребёнком, который боится темноты, и именно из-за её страха было решено купить фосфоровые звёзды. Зеленоглазая помнит мамины слова: «Теперь можешь спать спокойно и не бояться темноты, ведь звезды всегда будут с тобой, даже если их не видно», — тогда она не понимала, о чем она говорит, но сейчас это не так, сейчас смысл тех слов ей понятен: очень часто настоящую красоту нельзя увидеть, но всегда можно почувствовать.       Мэйбл уже почти семнадцать, и вроде бы ей пора забыть те чудеса и красоты из детства, но каждый раз, каждый вечер смотря на звёзды на небе, она ловит флешбеки. Она только недавно осознал, насколько всё было необычно и красиво, ведь ребёнком многого не замечаешь, не отличаешь, особо не понимаешь, что тебя окружает, что за заботы имеются, и думаешь, что вокруг только тепло и любовь.       Настоящее начинает бросаться в глаза лишь когда ты становишься старше: в мире красоты, к которой ты привык, а вместе с ней и добра с заботой и уютом, в разы меньше. Но Мэй до сих пор маленькая, и не понимает, что в одиноком взрослом мире не только сухость и сырость, а так же тьма, полно злобы, ненависти и ещё раз злобы. И чем больше она в неё будет погружаться, тем больше будет понимать, что в ней нет друзей, если не готова терпеть их недостатки, хотя они отказываются терпеть твои собственные, нет близких. И она будет для других никто, если будет выделяться своей невписываемостью в стереотипы и шаблоны общества, ведь она больше не ребёнок и вновь не будет им.       Но даже маленькая Мэй считает этот мир тёмным раньше своего времени. Думая о тёмном, она всё чаще хочет вернуться в те свои восемь лет, когда мама впервые показала ей фосфорные звёздами и сказала, что ей не надо больше бояться темноты, ведь они всегда будут с ней. Она выросла, а темноты стало только больше, чем звёзд, хотя она уже не так сильно её боится.       — Мама, когда же весь мир вокруг так успел поменяться? — шепчет она.       — Это случилось тогда, когда она ушла, — ответил Диппер, немного неуверенно стоя в синем пледе с двумя чашками кофе, — Мне тоже не спится. Я могу к тебе присоединиться? — а затем по-доброму улыбнулся.       Сначала недоумение и удивление выразилось на молодом и милом лице, что описывалось поднятием бровей и широко раскрытием глаз, что после сменилось на усталую, но такую же добрую улыбку, с появлением которого девушка кивнула. И он молча сел возле сестры на шезлонге, протянув ей чашку с кофе. Он бы ещё принёс зефиров, которые она не ела после смерти родителей, но ему не хватало рук.       Им обоим хочется как в старые добрые. Чтобы по утрам будил папа, пока мама готовила завтрак, а потом папа отвозил их в школу, рассказывая, как важно знать английский, что неплохо бы подтянуть Мэйбл математику и что на выходных они обязательно всей семьёй поедут в кино. Чтобы в школе они сидели за одной партой, а потом, обсуждая то, что случилось в школе, приходили домой, где их встречала мама, спрашивала, как у них дела и чего нового в школе, а после всегда наливала тарелку супа, который Диппер ел морщась и тихо проклиная. По вечерам все они садились ужинать вместе, а потом смотрели в телевизоре новости, а после них фильмы. Папа обнимал маму, а близнецы порой ели попкорн в это время. А после под возгласы матери про позднее время, Мэйбл и Диппер бежали в свою комнату и ложились в свои кроватки, желали друг другу спокойной ночи и тихо-мирно засыпали.       Внутри них их самих что-то грызёт и мучает уже не первую и не вторую неделю. Вечерами у обоих приступы: у одного приступы сомнения в каждом своём поступке, что в последнее время становятся только сильнее, а у другой, когда та спит, и видит кошмар, тело напрягается и подергивается, и дыхание кажется затрудненным.       Они хорошо знали от слов родителей, что взросление будет нелегким этапом в жизни, но и не думал, что оно окажется таким контрастным: мир, в котором ты вырос, и мир, в котором тебе придётся жить.       До рассвета Диппер сидел, и просто смотрел на неё, думая, когда же он успел потерять ee довериe, и куда пропала ee любовь кo нему, и вскоре он нашёл ответы в себе: этo случилось именно тогда, когда на ee: «Дип, мне нужна твоя помощь… Я очень в тебe нуждаюсь», — он занято ответил: «Нe забивай этим головy. Ты сильная. Справишься одна».       Спустя некоторое время после рассвета близнецы ушли в свои комнаты, чтобы хоть немного поспать. Диппер спал до ужина, а Мэй только до обеда. Когда она спустила в магазин и встретилась со взглядом Билла, то она покраснела и опустила взгляд на свои запотевшие ладони, которые нервно тёрла. Она не знала, какое выражение имело в тот момент лицо блондина, но была уверена, что он думает о том, какая она глупая. И зеленоглазая бранила себя за то, что не могла нормально реагировать на комплименты. Она не понимала, почему она смущалась и краснела, почему начинала думать, что парень делает ей намеки или еще что-то в этом роде, ведь по её мнению он просто сказал, что она красивая. Всё. Это ни к чему не обязывает. Это её девичий мозг, который любит пораздумывать на пустом месте.       Впрочем, она спускалась, чтобы увидеть Стэна и сказать ему, что та выходит погулять, подышать свежего, и как она сказала, обедного воздуха.       Это такое странное, необыкновенное и непонятное чувство, когда идешь по улице, а небо серое, и слушаешь любимую песню, смотришь на дорогу под ногой и улыбаешься и причем так глупо и смущенно, но убрать эту улыбку не получается. И будто изнутри светишься, и так хорошо на душе.       И так она дошла пешком до кафешки Ленивой Сьюзен. Зайдя в помещение и неосознанно прижимая к груди сумку, Мэй-Мэй зашагала к столу. Сделав заказ, который ей через несколько минут принесли, она грела ладони над паром от какао. Через окно она смотрела в лес, что волновался, как начался дождь и как деревья уклоняются от молний.       Зеленоглазая ожидала этого, и потому взяла с собой зонт. Как говорится, кто предупреждён — тот вооружен.       Порыв ветра. Сквозняк захлопнул дверь. Повариха зашла за стойку и сказала бармену, что из-за дождя она не может использовать печку, на что ей бармен ответил, чтобы пусть она тогда готовила в духовке, а в ответ старуха недовольно что-то ответила.       — В дождь всё идет не как надо, — пробормотала девушка, закрывая глаза, после чего вдохнула запах какао. — Даже сам дождь.       Достав из сумки книгу, она продолжила пить какао, читая её. И так получилось, что увлечённой чтением, она забыла про какао, от чего чашка содержимого застыло, но не смотря на это, Мэйбл допила и, посмотрев на время в телефоне, заплатила и вышла из кафе, но, конечно же перед этим она поставила книгу обратно в сумку.       На её взгляд, в Гравити Фолз стояла обычная погода, ведь так было с самого начала её с братом приезда.       Прохожие бежали кто куда в надежде укрыться от плохой погоды и остаться сухими. Одни прикрывались сумками, другие натягивали свои дорогие пальто на голову, а третьи, самые предусмотрительные (как Мэйбл), спокойно шли под зонтами. Сама шатенка шла под ярко-красным зонтом, особенно выделяющимся среди однородной серой массы. Вдруг к ней подбежал ярко-рыжий кот, наделав в это время кучу брызгов, которые немного испачкали джинсы. Он начал мяукать и тереться об её ноги.       Пайнс попыталась уйти от него, но тот упорно пошел за ней, от чего та грозно посмотрела на кота, а он в свою очередь начал снова мяукать.       — Ну что-же мне с тобой делать? — задала она риторический вопрос коту, но всё же в ответ прозвучало жалобное «мяу». Мэйбл немного стояла в задумчивости, а после посмотрела на кота и, будто бы разговаривая с человеком, грустно сказала, слово оправдываясь: — У меня же есть дядя Стэн и дядя Форд, и место, где я живу — это их дом. Я… — но она не договорила, увидев взгляд кота. Постояв еще чуть-чуть в раздумьях, девушка всё же протянула к рыжему руки, от чего тот сначала подался назад, но после медленно и осторожно подошел и дал взять себя на руки. Кардиган молочного цвета и свитер в миг стали грязными от мокрых и испачканных лап кота. — Но только на время! — вроде бы для кота сказала она, но со стороны было ясно, что она пыталась уговорить себя. — Да, только на неделю… — тут кот мяукнул и девушка по-доброму на него посмотрела. — И не возражай! Посмотрим, как вести себя будешь, тогда и решим, останешься или нет, — тут кот прижался головой к её груди и, судя по его виду, заурчал. Так они и ушли.