Я с тобой

Жила была одна девочка. Она думала, что живёт в прекрасном мире, который полон любви, заботы и понимания. В детстве всем кажется, что мир идеален, но вырастая, мы, к сожалению, понимаем, что это не так — Стейс Крамер. «50 дней до моего самоубийства».

* * *

      После слов дяди о том, что семьи пропавших детей переехали в другие города и штаты, Мэйбл начала думать о том, как бы себя вели дяди и Диппер, если бы исчезла она.       Пайнс думала, что если бы она вдруг исчезла, они искали бы её, звали, переживали о том, что попала в беду, бегали ли по улице, торопливо разглядывая лица, надеясь увидеть знакомое, боясь, что больше никогда этого не сделают? Да к чёрту всё это, но будут ли вообще помнить о ней? Или же время сотрет все воспоминания? Или найдут ей замену? Будто это вообще возможно заменить одного человека другим. Будут ли скучать, молить Бога, чтобы тот помог найти? Хоть и вся семья Пайнс в него не верят уже давно. — Пусть она и знает, что ответ «да», но как долго это будет продолжаться? Месяц, год? Или неделю? Сколько они будут страдать и сколько людей будут счастливы, когда она пропадёт?       Мэйбл часто представляет, как бы знакомые и близкие отреагировали на её смерть. И всегда она представлять одно и то же. Но не думайте, что она хочет умереть. Нет. Это не так. Она не хочет умиреть. Она просто хочет не существовать ненадолго, или хотя бы поспать до тех пор, пока не почувствует себя выспавшейся.       Встав ни свет, ни заря, Мэйбл решила повидаться со статуей Билла. Она довольно хорошо помнила путь, ведущий к ней. И максимально тихо выйдя из палатки, да так, чтобы не разбудить Венди, которая спала то ли как убитая, то ли как младенец, зеленоглазая растянулась и начала свой путь. Лес был обложен лёгким туманом, и в нем было немного светло с учётом того, что солнце ещё не вышло. Серому небу, казалось, нет конца. Высоко над головой клубились тучи. Они прижимались все ближе друг другу, стараясь слиться воедино. И Мэйбл от этого сделала вывод, что скоро будет дождь.       Было холодно и сыро, но терпимо.       Торжественная тишина создавала ощущение того, что время проходит медленно. И так чувства спокойствия, рассудительности и умения принимать логичные решения накрывали девушку с головой. Но это кажется странно. И неправильно. Вот так спокойно идти к самому злому и жестокому врагу, даже если он сейчас в виде камня.       Придя туда, где была статуя, Пайнс ничего не увидела. Она ещё долго ходила вокруг, отвергая мысль о том, что она ошиблась с местом. Нет. Этого быть не может. Но тогда остаётся лишь один вариант, и это… Нет. Мэйбл не хочет думать об этом. Она разворачивается и бежит обратно. Бежит со всех ног. И она чувствует, как быстро проходит время. И больше ничего не чувствует.       Ей было холодно. Холодно и страшно внутри. В ней словно что-то треснул до самого фундамента и все труднее было стоять на ногах. Ей хотелось проснуться и понять, что это лишь страшный и глупый сон. Но отчего-то она не просыпалась.       На землю стали падать первые капли дождя. Солнце вставало на горизонте, а его лучи пытались пробираться сквозь листву деревьев. Но Мэйбл сейчас слишком всё равно на солнце и на его лучи. Ей надо бежать и сообщить о пропаже Шифра. Ей сейчас не до прекрасного.       По её холодным щекам стекали маленькие капли. То ли дождя, то ли слёз.       — Дядя Форд! Дядя Форд! Дядя Стэн! — с ужасом она протяжно крикнула их имена, позвала их. И остановилась на расстоянии пяти-десяти метров от палаток. Её трясло от страха, а по телу бежали армии мурашек, стекали холодные капли пота и ноги и руки тряслись. Она чувствовала, что прям сейчас её подкосившиеся ноги откажут и она свалится на холодную и сырую землю. — Дядя Стэн! — и наконец она упала на землю буквой «w».       Все моментально выбежали на крик. Стэн и Форд с ужасом на лицах от состоянии их внучатой племянницы подбежали, и каждый, взяв её за одну руку, подняли её. Она не могла стоять, и лишь плакала. Она слышала как все звали её, ощущала, как чьи-то руки держали её, но всё перед глазами плыло и туманилось. И среди всего этого она отчётливо видела лишь один силуэт, широко улыбающийся и стоящий у одного из палаток, и лишь один металлический голос, насмехающе спокойно говорящий «Здравствуй, Звёздочка».       Щелчок.       Её глаза закрываются и голова падает назад.

* * *

      Открыв глаза, первым, что увидела Мэйбл, это был дряхлый и деревянный потолок. Зеленоглазой не стоило пытаться что-то вспомнить, потому что произошедшее сразу ударило ей по голове. Сказав что-то непонятно, она убрала со своего лба мокрую и немного тёплую тряпку и сбросила с себя одеяло. Попытка встать не удалась, ибо в глазах при подъёме потемнело.       — Мэйбл! — в комнату обеспокоенно зашла Мэлоди с новой тряпкой, железной емкостью и стаканом с водой. — Ты когда очнулась? Не вставай, у тебя температура, — сказала она, ставя вещи на тумбу.       — Нет, я… — шатенка схватила голову руками и сгорбилась. — Я должна… Дядя Форд…       — Я сама его позову, — русоволосая взяла одну руку Мэйбл и дала ей стакан воды, не отпуская её ладонь. — Пей, — она держала её трясущиеся руки, которые неумело держали стакан. Мэйбл пила жадно. — Спокойно, спокойно. Всё твоё.       Когда она закончила пить, то Мэлоди уложила ее, поставила новую, прохладную тряпку на её горячий лоб. Она говорила, чтобы Пайнс успокоилась, в то время как вторая повторяла имена дядь.       Почти сразу же после того, как Мэлоди ушла, пришли Форд, Стэн и Диппер, который впервые за всё время поднялся на чердак. Он стоял только у дверей и рассматривал помещение и места, где раньше стояли его вещи.       Увидев их, Мэйбл сразу села, бросив тряпку в ёмкость с водой. Её глаза наполнялись слезами и паника застывала на лице.       — Дядя Форд, Дядя Стэн, он… он… — она закрыла лицо рукой. Её трясущиеся тонкие пальцы невозможно было не заметить.       — Милая, что случилось? — спросил первый Стэн, подойдя к её кровати и спустившись на корточки. Он не знал, что делать. Как и все, кто был здесь.       — Он… он… — она не могла связать два слова.       — Кто «он», Мэйбл? Что ты увидела в лесу? — выражение лица Диппера было неоднозначным. То ли раздраженность, то ли беспокойство было у него.       — Статуи… — очередной тяжёлый вдох, больно колющий грудную клетку. — Его статуи нет…       — Ты про статую Билла? Мэйбл, мы все знаем об этом, — облегчённо выдохнул Форд, а затем встретился с непонимающим и испуганным взглядом девушки. — Мы думаем, что статую похитили. Вандализм — одним словом. Я думал, Стэн тебе рассказал.       — Да, я рассказывал ей. Мэйбл, ты не помнишь? В тот день, в машине, когда я забрала тебя от Гидеона.       — Я не помню…       — Почему ты так сильно боишься того, кого давно нет?       В дверь постучались.       — Можно? — мужской раздался голос за ним. Не дождавшись ответа, на чердак зашёл блондинистый кассир — Билл. Он широко улыбался, что вызвало отвращение со стороны Мэйбл. И страх. — Ты в порядке? Хорошо себя чувствуешь?       — У неё просто температура поднялась. Хорошо что ты заранее позвонил Зусу, чтобы он приехал за нами. Иначе мы бы там остались ещё надолго, — сказала Стэн и встал. — Ладно, я пошёл. Если что, зовите, — на последок произнёс он, ударив Билла по плечу, и вышел из комнаты.       — Пожалуй, я тоже пойду.       — Дип… — хотела было Мэйбл попросить прощение за вчерашнее, но её сразу же перебили.       — Не проси прощения. Мне нечего тебе сказать, — и это только потому, что он чувствует, что в нем не осталось слов, которые могли бы для неё что-то значить. Наверно они появятся в тот момент, когда он уже будет один, ведь самые прекрасные фразы и ответы приходят тогда, когда вовсе они и не нужны. - Отдыхай.       Это чувство отсутствия слов появилось благодаря чувству безразличия, появившееся относительно параллельно с привыканием к разлукам. Если раньше ему казалось, что любое прощание обернётся слезами, тоской и горечью, которые впоследствии и делают глаза кукольными и стеклянными, то сейчас он гордо ощущает, что он сильнее всего это. Он спокойно мыслит по принципу «на каждое «рад знакомству» — «прощай» придётся сказать». Рано или поздно. И чем раньше, тем лучше.       Пайнс вспоминает, как его мама частенько говорила о том, что её дети будет жить счастливо, потому что ни Диппер и ни Мэйбл вовсе не умеют привыкать к человеку и скучать по нему. Если на эти слова мамы Диппер обиженно молчал, то Мэйбл недовольно морщилась и спрашивала: «Почему ты так думаешь?», — на что ее мама отвечала коротко: «Потому что так и есть». Но теперь они с ней согласны. Они могут бросить всё и полной решимостью каждый по-одному купить билет в город, в котором они ни разу не бывали, оставляя ненужное позади.       Но правда ещё и в том, что если шатен может спокойно попрощаться с человеком, но шатенка вовсе и не умеет прощаться. Физически она может это делать, но на уровне подсознания — нет. У нее никогда не получалось осознанно прекратить общаться, представлять что-то с образом человека, образовано в голове при общении. Это мучает и угнетает. Но конечная истина в том, что все, с кем однажды она рассталась, кажутся ненастоящими. Словно их никогда не было.       Диппер тоже вышел из чердака, оставив там сестру, дядю и блондинистого парня.       — Что-ж, думаю, мне тоже пара, — всё также широко улыбаясь сказал Сайфер, и, приоткрыв дверь, посмотрел Мэйбл в глаза, прижав указательный палец к своим губам в знак молчания ей. Вздрогнув и словно не имея возможности повернуться, шатенка смотрела всё это за Фордом, который стоял спиной к парню, и не замечала, как дрожат её руки. И так блондин закрыл дверь, не меняя свою позу, и с хлопком двери в девичьей голове протяжно раздалось Молчи, Звезда, молчи.       Мэйбл знала, кто такой этот Билл, и он знал, что она наконец-то догадалось о том, кто он на самом деле.       — Мэйбл, — позвал её Форд. — Мэйбл, — более громче и протяжнее произнёс он, и шатенка вздрогнула. Она встретилась с ним взглядом. — Ты больше ничего в лесу не видела?       — Нет, — честно ответила она хриплым голосом, ведь в лесу она правда ничего не видела. — Дядя, а что, если… а что, если статую не украли?       — Мэйбл, не бойся. Это невозможно. Его больше нет. И даже если он вновь появится, то мы его снова победим, — Форд сел на кровать внучки и поставил руку ей на плечо. — Ты выглядишь напуганной. Больше ничего не случилось? Ты всё рассказала?       — Да.       — Ну тогда, — он опустил её плечи на постель, и обмакнув тряпку в холодную воду, а затем сжав её, поставил её на лоб внучки. — отдыхай и выздоравливай, — и укрыл её одеялом.       — Дядя, а как же книга мёртвых?       — Мне жаль, но такой книги нет. Это просто была выдумка, чтобы собрать всех вместе и куда-то сходить. Да, знаю, это подло. Правда, я собирался это сказать в самом острове, но просчитался и забыл посмотреть прогноз погоды, — виновато улыбаясь, говорил Форд и чесал затылок.       — Вот как, — задумчиво пробормотала девушка.       — Не думай много, — Форд поправил одеяло у её горло и поцеловал Мэйбл по лбу. — Спи.       — Хорошо.       Форд вышел из чердака. И страх покрыл тело Мэйбл. По её спинному мозгу дрожь бежала быстро. Она была одна. Была единственным человеком на этом чердаке. И она чувствовала и теперь знала, кто смотрит на неё, не показывая себя.       — Звезда, — протяжно услышала Мэйбл в своей голове металлический голос. — Не прикидывайся спящей. Я знаю, ты меня слышишь.       — Тогда выходи и покажи себя.       — Ты так сильно по мне соскучилась? — открылась дверь шкафа и Билл вышел оттуда. Металлического голоса больше не было, а взамен ему был его «обычный» голос, как у настоящего человека. — Признайся, что скучала.       — Очень сильно, — раздраженно пробурчала она и закатила глаза. — А теперь исчезни и больше не появляйся.       — О, как же это грубо, Звезда, — он продолжал говорить протяжно и театрально-противно. — Ты ранила меня в самое… мозг.       — Сердца у тебя нет, а мозг у тебя есть, — она отвечала сухим и грубым голосом, не поднимая и не снижая тон. Чувство страха неожиданно забылось с мыслями о том, что блондин может сделать что-то с ней. - Что тебе нужно, Шифр? Или ты предпочтешь обращаться к тебе новой фамилией?       — Ух, какая ты грубая. Оскорбуха прямо в ухо, или как там модно у вас, — натянутая улыбка исчезла с лица, осталось лишь деловое серьёзное выражение. — Я здесь по серьёзному делу, глупое дитя. Давай заключим сделку? Я выполню одно твоё любое желание, а взамен — ты моё. Всё равно тебе уже от меня никуда не деться.       — Билл, если я вдруг исчезну, ты меня никогда не найдешь.       — О, чёрт, — Билл недовольно закрыл лицо руками, а затем поставил их по бокам. На его лице выражалось раздражение. — Звезда, прекращай говорить о смерти. Люди кончают жизнь самоубийством, потому что для них существует нечто, что хуже чем смерть. Воистину, в самоубийстве прекрасен не тощий труп, а то, что пробирает до костей — то, что происходило в сердце до этого. Но у тебя ничего. Ты просто напридумываешь себе всякого и строишь драму. Твоя боль незначительная. И лишь из-за парочку десятков кошмаров ты не можешь убить себя. Это очень глупо. И бессмысленно. Ты не хочешь умереть.       — Не тебе решать, что мне делать с самой с собой, — она сжалась в деревянную спинку кровати и сильнее укуталась в одеяло.       Шифр за мгновение оказался на кровати. Он сидел, поставив одну ногу на другую, руки были раскинуты назад.       — Если твоё желание — умереть, то я могу тебе помочь, — его улыбка стала шире.       — Рот закрой, — храбро, но всё так же робко огрызнулась она. — Я не говорила этого.       — Я представлю, что мне послышалось, но в следующий раз я так же спокойно себя вести не буду, Звезда. Произнеси своё желание. Я исполню твоё, а ты взамен исполнишь моё.       Желание?       То, о чем мечтала Мэйбл?       Она мечтала о многом.       Она мечтала летать, ощущать лёгкость и свободу, из-за чего стоя у окна, когда ветер прорывался внутрь комнаты дул ей прямо в лицо, она закрывала глаза, откидывая руки по сторонам, дыша полной грудью и воображая, что летит… Так она летала высоко-высоко, далеко-далеко, представляя, что всё плохое и грустное позади. Но на лице появлялась грусть и разочарование, когда та открывала глаза — всё тот же мир, то же место. Ей хотелось стать птицей. И она сравнивала себя птицей, но только в клетке. И у этой птички крылья были мягкие, словно вата, и ангельские, но не белые, а розовые. Ведь маленькая Мэйбл обожает розовый цвет! Для неё раньше розовый цвет был милый и тёплый. Но теперь для неё это цвет означает фальш. Раньше для неё все цвета мире имели свой вкус, звук и температуру, но теперь она из этого всего ничего не чувствует. Теперь каждый цвет олицетворяет для неё разных людей и воспоминания.       В детстве Пайнс мечтала видеть улыбку на лицах прохожих осенью. Осенью все куда-то спешат, смотря себе под ноги, и лица такие грустные, вялые и унылые. И эти чёртовы печальные дожди ей наверно были ненавистны больше всего. Она думала о том, что почему же не может быть всегда солнце, и представляла как все люди были бы счастливы, если бы миром правила она, сама богиня разрушения, ведь всегда был бы день, солнце, счастье, розовые облака.       Она мечтала счастье всему миру и всем в нем, иметь счастливую семью. Она мечтала быть не одинокой.       Она мечтала стать звездой. Нет, не той звездой, которая пела, выступала бы, а той, которая блистала бы в вакуумном космосе. Она хотела радовать других своим светом и теплотой, рассеять тьму, которая подчинила себе мир и сердца людей. И она думала, что если звёзд так много, то им не одиноко, но она не знала, что люди намного ближе друг к другу, чем звёзды.       Все эти желания былого детства, но сейчас их нет. Сейчас нет никакой мечты, потому что взрослея ты перестаешь верить и желать невозможное, просто действуешь, и принимаешь всё за данность.       Жаль, что этот мир разрушает детскую наивность.       И каждый мечтатель становится убитым с каждым своим неисполненным желанием и мечтой.       — У меня нет никакого желания.       — Лгунья, — удлиняя ударное гласное, он произнёс с улыбкой на лице, как у Чеширского кота.       — А какое у тебя желание? Что тебе нужно, Шифр? Месть?       — Мне нужно развеять свою скуку, Звезда. Ваша семейка не первая, но и не последняя в списке людей, с которыми я враждую. Понимаешь ли, жить без каких-либо чувств и эмоций довольно скучно. Жить только с чёрным-багровым-жёлтым порой сильно надоедает. А скука съедает изнутри. Ты же знаешь, когда ты перестаешь чувствовать, то ты начинаешь больше обращать внимание и изучать чувства, эмоции, реакции людей. А для изучения я выбрал тебя.       — Какое чувство тебе нужно, Билл? Чувство жалости, грусти, боли? — её голова качнулась на правое плечо.       — Наслаждения, — на лице улыбка, подчёркивающая яркость всех тридцати двух зубов. Мэйбл ловит себя на мысль, что парень мог бы рекламировать зубную пасту Colgate.       — Его у меня нет. Ты не пришёл в нужное место, — она недовольно закрыла глаза, заострив слух. — Что такое грусть, боль, любовь? Я не помню. Я забыла, как это: плакать, когда тебе больно; радоваться, когда любимый человек сказал «люблю».       — Ошибаешься. Ты наполнена большим спектром чувств. Ненависть, грусть, любовь, счастье…       — Счастье? — она открыла свои очи, перебив его. — Где ты его во мне увидел?       — Судя по интересу в твоих зрачках, ты уже запала на моё предложение. Ты ясна, как раскрытая книга, — Билл встал, поправил воротник и отряхнул с него невидимую пыль, склонился галантно перед юной леди и так же голатно протянул ей свою ладонь, которое за мгновение загорелось синим пламенем. — Не бойся. Любить — вот что тебе необходимо. И это у тебя есть, милочка. Следуй эмоциям, а не принципам, которым порой надо изменять. Тебе ведь и самой скучно.       — У меня есть несколько условий.       — Слушаю.       — Во-первых, ты не тронешь никого из моей семьи, и они останутся в целости и сохранности, — блондин кивнул. — Тебе нельзя вытворять какие-либо свои волшебные штучки над ними, и если вдруг они будут в опасности, ты должен им помочь и спасти их, — снова кивнул. — Ты никого не убьешь.       — Всего-то? — на лице появился оскал. — Я согласен, — с опаской на лице и дрожью в руках, зажмурив глаза, она пожала его горящую огнём руку. — Но у меня тоже есть условия, — на его лице появился леденящую душу оскал, который увидела Мэйбл перед собой в расстоянии пару десятков от своего лица. Пайнс хотела отдёрнуть руку, но Шифр лишь сжал её. — Ты не раскроешь меня, а так же будешь и повиноваться каждому моему приказу. К твоему несчастью, ты не можешь отказаться.       Среди кромешной тьмы чердака, которая могла окутать всю душу и сердце, горели огни трех цветов, наполняя пустоту: один жёлтый, два зелёных и между ними синий.