Я с тобой

Жизнь — это миг. Ее нельзя прожить сначала на черновике, а потом переписать на беловик. — Антон Павлович Чехов. «Человек в футляре».

* * *

      Скучно.       Ску-у-учно.       Скучно.       Это было единственное, что произносила Мэйбл, сидя за кассой, пока Венди молча вытирала «бесплатные» подарки Хижины Чудес. Пайнс не умолкала, и каждые две секунды повторяло одно и то же слово. Здесь не было ни одного покупателя, и это выводило Стэна из себя. И так как он человек простой, хоть и не всегда искренний, он не скрывал своё раздражение. И в его голове разносился такой поток мата, который лучше не слышать, но именно таким образом доставалось всем: и Богу, и Сатане, и всему человеческому роду.       — Я скоро сдохну… — шумно вздохнула шатенка и вновь произнесла. — Скучно…       — Если тебе так скучно, то займись делом, приберись здесь, вытери полы и экспонаты. Дел и занятий и так полным полно, а ты просто сидишь и ноешь, что тебе скучно! — недовольно свёл брови Стэн, поправляя очки. Он был в своём рабочем костюме, аккуратно поглаженном сегодня утром самой Мэйбл. У него на руках была стопка писем и книг, которые он собирался как всегда кинуть в бездонную яму, или в бездну, потому что она без дна. Сами эти письма и книги содержали собой жалобы, на которых Пайнсу было абсолютно плевать.       — Если здесь так много работы, то не надо было пускать этого Билла, чтобы тот, видите ли, отдохнул! — огрызнулась Венди.       — Да, я полностью солидарна с Венди! — девушка моментально поддержала свою подругу. — Да он даже особо и не работает, чтобы отпускать его отдыхать!       — Но он очень умён в обмане и заработке больших денег! Он ценный сотрудник, и вам, — он начал показывать на них пальцем. — лучше брать с него пример, чем сейчас вот так ворчать на такого бедного старика, как я!       — Смотри, чтобы он тебя не обманул, а то вдруг ты оформишь эту лачугу на него, тц.       — Венди, если тебе не нравится работать в этой лачуге, то дверь вон там, — он указал на дверь. — Можешь уходить и не возвращаться.       Порой смазливая наигранность старика просто выводило из себя, но больше поражало то, что после подобного поведения он неожиданно мог становится спокойным и серьезным, что еще больше выводило из себя.       — Мэйбл, а как же твои подруги? — спросил Пайнс. — Чего к ним не заглянешь?       — Ты про кого?       — Ну, как там их звали… А, точно, что-то вроде конфетка и громила, или типо того. Ты ни разу их не навестила после приезда.       — Ты про Кэнди и Гренду? Мы давно перестали общаться.       — Что? Серьёзно? Почему? — задалась вопросами рыжая.       — Долгая история. Просто в каждых отношениях приходит конец, и дружеские отношения не исключение. У всего есть срок годности. Ну, просто наступает момент, когда вы понимаете, что вы приехали и это ваша остановочка.       — Просто так ничего не бывает. И всем вопросам есть свой собственный обосновательный ответ, — произнёс только что зашедший Билл.       Просто.       Просто, всё очень не просто.       Да, бывает такое, что вы перестаёте встречаться и гулять, что просто исчезает общение, вы заняты и у вас нет времени, телефонные разговоры постепенно сводятся на нет, поздравления с днем рождения становятся всё реже и реже. А в конце концов никого и нет. И это абсолютно нормально. Считать, что у тебя нет друзей, тоже обычное дело. Но кто же такие «друзья»? И можно ли назвать друзьями тех, с кем ты иногда видишься погулять или куда-нибудь сходить? Разве это не просто попутчики?       Мэйбл помнит, как она ревела в четвертом классе. Тогда в класс пришла новая девочка, и в конце года она уехала. И не попрощалась. Тогда Пайнс не знала, что она уедет. И учительница рассказала об этом тогда, когда ребята спрашивали о ней: а что, а где.       Ей было больно, что она просто взяла и исчезла, ничего не сказав, ведь Мэйбл считала её одной из близких подруг. Но разве для того, чтобы исчезнуть, нужны слова? Правильно, нет. И шатенка теперь это понимает.       Она помнит, как в шестом классе с ней перестала общаться компашка из трех девчонок. Так сложилось, что потихоньку она выбивалась из их компании. Девочки были домашними, послушными и спокойными, любили сплетничать ложно, а ей хотелось свободы, гулять до ночи, веселить всех несмотря ни на что, одеваться и краситься во все яркие цвета.       Она помнит, как однажды Гренда сообщила ей о том, что Кэнди говорит о Мэйбл гадости другим девочкам в Гравити Фолз, пока та была в Калифорнии. Пайнс поверила Гренде, которая вовсе и не солгала, после чего между этой троицей возродился скандал в личных сообщениях в социальных сетях, (и они выясняли отношения сидя по ту сторону экрана, хотя могли встретится и сделать это лицом к лицу). Гренда поддержала Мэйбл, и она кинула Чу в чёрный список. И, спустя некоторое время, листая ленту обновления, Пайнс увидела их совместное фото с заумной цитатой на подобии «Best Friend Forever».       Какая ирония. И как тошно.       Мэйбл вспоминает всё это, и всё кажется так по-детски, так глупо. Так противно. И смешно. Нормальным, но до сих пор непонятным. Как люди могут дружить с теми, кого за спиной всячески говори гадости и оскорбляли, выдавая все секреты, которые только знали. Как могут смеяться с ними, обниматься, разговаривать?       — Да, ты прав, Сайфер. Всё совсем не просто, — шатенка встала с деревянного стула и прошлась мимо кассы на встречу парню, не отрывая взгляд с его голубого глаза (второй был прикрыт черной треугольной повязкой). В её взгляде был коктейль из раздражения и печали, но голос был уверен и тверд. — Они меня предали.       На самом деле Мэйбл любит предательство, потому что оно показывает истинную сущность человека. И чем раньше это произойдет, тем лучше. Но больше всего на свете она ненавидит предателей.       — А ты знаешь, что такое предательство? — ухмыльнувшись, блондин широко улыбнулся, делая шаг вперед.       — А кто не знает? — ее голова немного качнулась на левую сторону. — Билл, я готова умереть за своих друзей, но простить их предательство — никогда. Это выше моих сил, ведь предательство начинается с доверия. А ты как думаешь, Венди? — она перевела взгляд на Кордрой, которая до этого успела закончить свою работу и по-турецки сесть на высохшую от влаги часть пола.       — Ну, я согласна с тобой. Это хреново, когда твоя доброта возвращается тебе же болью, неблагодарностью и предательским ножом в спине. Но я считаю, что предательство — это двусторонний нож. То есть больно или будет и тому, кто его взял в руки. Я верю, что все возвращается бумерангом.       — Не стоит очаровываться, чтобы после разочаровываться, — ухмыльнулся Билл.       — Да, ты прав, — Пайнс улыбнулась. — Это ошибка, но ошибки делают нас сильнее.       — Если они, конечно, не орфографические, — добавил Диппер, вышедший из кабинета Стэна. Еще до приезда близнецов, Хижина Чудес потерпела несколько изменений, после чего проход в подвал был перемещен в кабинет.       — Один крот вышел из своей норы, — не сдержав себя, ухмыльнулся Стэн. — А где другой крот?       — Дядя Форд спит. Венди, — Диппер неуверенно подошел к ней, чеша свой затылок и криво смущенно улыбаясь. Смотря на неё сверху вниз, он спросил. — Не хотела бы ты сходить со мной в лес? Нужно кое-что проверить, но я не хочу идти один…       — Да, конечно! — девушка быстро и радостно встала. Было заметно, что Пайнс на одну голову был выше её. — Мистер Пайнс, вы же не против, да? — Венди, улыбаясь, посмотрела в лицо старика, а тот кирпичным лицом ответил:       — Словно если бы я был против, вы бы остались и не сбежали, — и развел руками по сторонам. — Да идите уже. Мне плохо среди всех ваших соплей, — говоря, Стэн поставил все бумаги и книги жалоб у дверей и ушел в свой кабинет, откуда после спустится в подвал к спящему брату и укроет того одеялом.       Венди, не забывшая перед выходом взять свой джинсовый жакет, и Диппер попрощались и вышли, оставив Мэйбл и Билл одних.       На улице, на небе серые тучи — к дождю. В магазине был слабый, но холодный до мозга костей, ветер. Билл не спускал взгляд с красной помады на губах Мэйбл, которая так гармонично по цвету сочеталось с красным свитером широкими рукавами. Улыбка с лица шатенки не исчезала. Она сидела на стуле за кассой как королева на троне, отображаясь слегка на стекле шкафа с товарами, которые не продавались, но зачем-то стояли и пылились, не имея права стать не товаром, а просто — декором. Голубоглазый внимательно вслушивался в стуки её сердца, пока она желала прикоснутся к его золотым волосам, которых она сравнивала с безжалостными лучами солнца. Если прикоснусь, не обожгусь? Но даже с этой мыслью она понимала, что не имеет на это права. Сайфер что-то говорил, а Пайнс слушала и отвечала, не думая о том, что говорит. Злилась на его слова, смеялась, порой слезами, то комом давилась или своим собственным хохотом. Она пела песни, а он читал стихи. И все было вслух.       Это не впервой, когда они, Билл и Мэйбл, оказывались одни и долго разговаривали обо всем, но и в то же время ни о чём. Он казался ей интересным, умным и образованным собеседником, которому порой не знаешь, что ответь. Она может бесконечное количество часов слушает его вечно ровный и приятный голос и смотреть на него, чаще тогда, когда он занят чем-то. Она наслаждается его грацией, тем, как он касается своей бабочки, чтобы поправить её. И она почти без ума от всего, что он делает и говорит. Она знает, что он это знает. Или же догадывается. Хотя, может, всё-таки не знает?       И в этом самом их времяпровождении смысла казалось больше, чем до существования этого мгновения.       — Каким бы противным ты не был бы, у тебя очень сексуальный голос, — томно говорит она и медленно моргает, прожигая парня своим изумрудным взглядом и изучая его с ног до головы и оценивая, в то время как в ответ он лишь хмыкает и увлеченно изучает взглядом стеклянную банку с красными глазами, что стоит на стойке кассы и привлекают внимание ярко-желтыми радужками.       — Ты супер-стервочка, Звезда.       — Билл, что можно сказать такое собеседнику, чтобы он ничего не мог ответить или хотя бы отрицать? — спросила Мэй, щелкая пальцами и извивая ими.       — Скажи, что любишь его. Вы, люди, теряетесь, когда вам говорят подобное или же сразу верите в правдивость этих слов.       Она улыбнулась шире, показывая белоснежные зубы.       — Билл, я люблю тебя.       Секунда.       Её помада на его губах.       Он в ее глазах видел вселенную. И поражался. Как ей, человеку, тяготиться со вселенной? Она такая добрая, так милая, не очень умная и не очень красивая, но хорошая девочка… была, потому что она стала старше. Но в ней остался огонек, который среди тьмы привлекает мотылек. Она сравнима со светом, а он с тьмой. И без тьмы свет не такой уж свет, а без света мрак не такой уж и мрак.       Она тянет его куда-то. Куда? Он и сам не знает. Сейчас он готов вдыхать её запах до головокружения и гореть от её взгляда до полного самосожжения, слушать её пульс, дыхание, голос. Ради забавы.       Она невинно и в тоже время дьявольски смотрит в его глаза, желая утонуть и остаться в них.       Навсегда.