Baby.

      — Вы ублюдок, — Хосок сидит за столом в комнате отдыха, лицо прячет за ладонями, и, кажется, даже не дышит. Ему и головы поднимать не нужно, чтобы догадаться, кто решил нарушить покой в очередной раз; и он и вправду пытается не дышать — в голове ведь одна мысль «скорее бы всё это закончилось».       — Не я же виноват, что ты перед последним днём практики решил нажраться так, словно это и был последний день, — Мин, скривившись, изображая удивление, проходит к кухонным ящикам: да, больница средств на удобства персонала не жалеет.       — Это не вы гоняли меня в три раза больше, чем за последние две недели?       — Ты сам виноват, что так много работы оставил на последний день.       Хосок вздыхает, но молчит. Серьёзно? Всё, что ему поручали за прошедшее время — бегать за кофе доктору Мину, приносить еду из буфета в палаты пациентов «из щедрости души доктора Мина», выслушивать ругань и жалобы ведущих докторов этих самых пациентов; делать уборку в кабинете, чёрт возьми, доктора Мина, выносить мусор, поднимать то, что он специально ронял как бы из-за тремора. Если обобщить, две недели он занимался лакейской работой. Это не было практикой по уходу за пациентами, это было именно «оближи зад доктору Мину, иначе вылетишь с курса». И, к слову, Чон не уверен, что даже после всего этого сможет продолжить обучение.       — Ладно. Тогда это, может, кто-то другой включал ту сатанинскую музыку каждый раз, когда я заходил в кабинет и собирался сесть за разбор ваших карт?       — Мы с командой лучше работаем под музыку, — Юнги выуживает из ящика кружку, свою, любимую — чисто чёрную; из комода — сахар и ещё что-то, младший не видит, хоть и вглядывается.       — Именно поэтому они сразу уходили? — больше не вопрос, утверждение. Сил спорить нет — тяжёлое утро, похмелье, куча работы… это всё задолбало, хочется вернуться к учёбе.       — Ладно, прости, — интонация как всегда, никакого сожаления, но в качестве бонуса — кружка кофе рядышком с рыжим, а ещё кривая полуулыбка, что уж совсем крипово.       — Не буду я это пить, — даже объяснять не нужно, всё написано на лице: Хосок не верит соседу от слова «совсем», ни капельки, ни чуточки, вообще нисколько.       — Да ладно, не такой я плохой, — и когда никакой реакции на чистосердечное признание — старший всё же отхлёбывает из кружки первым, полощет во рту жидкость и даже глотает, правда последнее делает уже под тяжёлым, внимательным взглядом.       Затем со словами «оставляю тебя в покое, недотрога» удаляется, усмехаясь теперь более чем искренне. На дне кружки растворяется слабительное.

***

      — Юнги-хён, блять, открой эту чёртову дверь! — младший барабанит в закрытую кабинку, из-под которой виднеются знакомые кроссовки. Обувь тут же прячется, а голос гнусавит сильнее обычного «занято». — Да знаю я, что это ты там! Открой мне дверь!       — Да я тоже занят, из-за твоего недоверия пришлось глотнуть и мне, — даже с обидой в голосе. По ту сторону раздражённое «вау, даже не представлял, что кто-то может быть настолько наглым».       — Вам тоже дали это странное лекарство, мистер Чон?       — Мистер Пак? А что вы… Доктор Мин, вы дали слабительное своему пациенту просто чтобы досадить мне?!       — Упс?       — Всё, я иду к главврачу! — шаги пропадают, но затем снова слышится громкий топот и в дверцу опять бьются. — Через десять минут обязательно схожу. — И ещё чуточку позже, скуляще-просяще: — Не пойду, только пусти меня, хён!