К морю

Тьма расползалась за окном, как расползается акварель на мокром листе бумаги; огромные черные пятна пролетали мимо — в этой черни поезд будто мчался быстрее, разрывая надвое ночной покров; одни только звезды на небе застыли и висели неподвижно. В стекле отражалась пара желтых лампочек, скромно освещавших купе, — нет, тьма не смела его касаться. Ада смотрела вдаль, украдкой бросала короткие взгляды на Елену Владимировну. Женщина надела махровые носки и закинула ноги на полку. Читала. Иногда прикрывала глаза. Откидывала голову назад. Нет, тьма была далеко. Очень далеко. Становилось теплее. Дверь купе открылась, и в проем заглянула пожилая проводница. — Девочки, будете чаю? — Да, пожалуй, — отозвалась Елена Владимировна, сложив свои бумаги. Она спустила ноги на пол. — Вы? — Она посмотрела на Аду и сняла очки. — Я тоже. Преподавательница улыбнулась, когда проводница исчезла. — Вы весь вечер молчите, как будто боитесь меня. — Не боюсь, — соврала девушка, — не хотела отвлекать Вас. — Бросьте. Я просто пытаюсь развлечься. Развлечься. Развлечься диссертацией. Ада не сдержала глупый смешок. Как стыдно ей стало за это! Она посмотрела в глаза преподавательнице в ожидании какого-то страшного суда. Елена Владимировна лишь рассмеялась в ответ. — Да, мне самой смешно, — она устремилась задумчиво в окно. — Знаете, это всё смешно. Диссертации. Конференции. Хотела бы я посмотреть на человека, которому действительно этого хочется. Который этому радуется. Но вот я сама сижу и листаю свою диссертацию, помечаю важное, как серьезная взрослая тётя. А мне, Ада, знаете, не больше лет, чем Вам. Ада улыбнулась. — Мне казалось, Вам это нравится. — Если выбирать из прочих вариантов — нравится. Заниматься делом, служить на благо науке. Звучит, конечно, серьезно. Но совсем другое дело — собраться в приятном кругу. Выпить чаю. Хорошо посмеяться. В диссертациях счастья нет. В работе счастья нет. Елена Владимировна придвинулась ближе к столу. — А в чае? — Ада легко улыбнулась. Какой смелой она себя вдруг почувствовала! — В чае есть всё. Вот мы с Вами сидим в поезде, мчимся по рельсам, тихо говорим, пьем чай. Хорошо? Девушка посмотрела преподавательнице в глаза и впервые в них задержалась. Всё внутри взвилось вихрем. — Хорошо, — почти шепотом ответила она. — То-то же. — И всё же я думаю, что дело не в нем. — Конечно, нет. Елена Владимировна посмотрела на Аду и улыбнулась так тепло, как только она одна умеет. Воцарилась тишина. Только колеса, подобно детской колыбельной, ласково стучали, и железные резные подстаканники дрожали и звенели на столе. Если бы только вы были там, если бы только почувствовали на себе этот взгляд! Ада утонула под светом желтой лампы. В груди загорелось невероятное желание жить. А жизнь, вся, казалось, жизнь кипела в старом и пыльном купе, где сидели они напротив друг друга и говорили ни о чем. Ни о чем и обо все одновременно. Какая-то странная, необъяснимая близость будто возникла между ними, и Ада почувствовала её сердцем, но не могла объяснить. Она достала из чемодана футболку и шорты. Нужно было переодеваться и ложиться. Девушка раздевалась и то и дело бросала короткие взгляды на Елену Владимировну. Она, казалось, уже сотню лет как была погружена в свою диссертацию. На её носу снова появились очки, а на лбу — серьезнейшая складка. Она не смотрела на свою ассистентку. Ада облегченно выдохнула и залезла под одеяло. «Ну, а если бы даже она посмотрела на меня, — пронеслось в голове, — что с того?» — Тепло? — Спросила преподавательница. — Да. Конечно, ей было тепло. Она и не заметила, как губы её растянулись в блаженной улыбке. Ночь брала своё. Когда свет погас, Елена Владимировна поднялась с полки и достала из сумки какую-то одежду. Она сняла свое платье через голову. Сигнальные огни железной дороги пролетали за окном, то загораясь на её спине, то уступая её синим звездам. Красные полосы бежали по её лопаткам, по плечам, сменялись темнотой, сменялись холодным сиянием. Вся она мерцала в этом ночном спектакле света. Ада лежала под одеялом и сквозь ресницы смотрела на Елену Владимировну. Боже! Никогда, никогда она не чувствовала себя большим преступником, чем той ночью! Женщина, которую так она любила, которую глубоко уважала, стояла там, а платье её лежало на полке рядом. А Ада, Ада смотрела, пусть и понимала, что не должна была. Нет, кажется, не могла она не смотреть. Кажется, за неё кто-то уже решил всё. Она очень хотела, безумно хотела, но не смогла отвернуться. — Завтра мы приедем ближе к обеду, и нужно будет сразу заселиться. А потом погуляем. Как Вам такой план? — Шепотом спросила Елена Владимировна. — Отличный. Аду дико радовало то, что их паром отправлялся только через двое суток. Ей не хотелось никуда приезжать. — Замечательно. Доброй ночи. — Доброй ночи. В ночной тиши, когда сон одолел целый поезд, Ада сидела на своей полке. Она спала рядом. Дышала медленно, глубоко. Рука устало лежала на подушке, легко касалась волос. Её седая прядь то и дело поблескивала в ледяном свете звезд. Ада была слишком взбудоражена, чтобы спать. Она лежала рядом. Прямо напротив. Это была всё та же женщина, но не была она ни серьезной, какой бывает иногда, ни задумчивой, ни радостной. Она была беззащитной. А такой Ада никогда не видела Елену Владимировну. Никогда. Она смотрела на неё и улыбалась чему-то. Они впервые были так близки. Они были вдвоем. Аде вдруг показалось, что они были вдвоем в целом мире.