your hand in mine (pt. iii)

Лекса все еще на нее не смотрит, а она не смотрит никуда, кроме Лексы. Не похоже, что она подавлена или даже опечалена. Она снова… задумалась. Прямо как тогда, в походе. Задумчива и напряжена, явно размышляя, стоит ли говорить об этом Кларк. Она начинает сожалеть о своем решении спросить Лексу о ее прошлой возлюбленной. Не нужно было спешить. Может, она бы и вела себя странно, но нужно было дождаться, когда они вернутся и поговорят об этом в присутствии доктора Грант. (Ее совершенно не радует это спокойное осознание, что в каком-то плане они зависимы от их терапевта. Но иногда она необходима – прямо как сейчас.) – Не думала, что ты так быстро догадаешься, – спустя какое-то время тихо признается Лекса. Они сидели в тишине почти минуту. Кларк считала. Ответ, вероятно, должен был ее шокировать, но вместо этого он приносит лишь очередную волну печали. Это чувствуется-- не правильно, но исчерпывающе. В конце концов, это было логично. Она мысленно корит себя за то, что молчала до того момента, как Лексе оставалось только подтвердить ее правоту. Она могла бы ее остановить. Могла бы сказать ей – но уже слишком поздно. Следовало, должна, могла. Три столпа ее жизни вновь напоминают о своем существовании. Витают за спиной, словно напоминая, что в ее жизни ничто никогда не изменится. Неужели ей суждено вечно причинять Лексе боль? Кларк резко вдыхает, закрывая глаза и потирая веки в попытке собраться. Остановить мысли, роящиеся в голове, словно осы, готовые жалить и жалить, пока она не перестанет двигаться. Логически она понимает что происходит – доктор Грант предупреждала о плохих днях, когда от любой ерунды ее будет поглощать чувство вины. Даже из-за сгоревшего тоста. Кларк помнит, как посмеялась над этим. Сейчас она не уверена, что вообще когда-либо сможет смеяться. Она не осознает, что дрожит, пока не ощущает на себе руки; ладони обхватывают ее щеки и спускаются ниже, к плечам, и затем возвращаются к ее лицу. Движения Лексы суматошны. – Кларк, – слышит она. Обеспокоенный голос Лексы раздается словно издалека, и она смыкает челюсть. Дыши. Соберись. Вернись к ней. Будь с ней. Самобичеванием займешься позже. Не без труда ей удается выровнять дыхание и открыть глаза, встречаясь с обеспокоенными зелеными. – Я в порядке, я – извини, – сломанным шепотом говорит она. Лекса до сих пор ее не отпустила, найдя руками ее талию и прекращая свои суматошные движения. – Я в порядке. Не знаю, что на меня нашло. Ложь. Снова ложь. Ты до сих пор ей врешь. Она до боли впивается зубами в губу. Лекса медленно трясет головой. – Вот поэтому я не хотела тебе рассказывать, – тихо начинает она. – Я знаю, о чем ты думаешь. Но, Кларк, когда мы встретились – я была готова двигаться дальше. Думаю, я начала двигаться дальше еще до встречи с тобой. – Зеленые глаза всматриваются в ее, призывая понять. – В противном случае я бы не запустила все настолько далеко, насколько это ушло. – Она тяжело сглатывает, сильнее сжимая ее талию. – Я бы не позволила себе влюбиться в тебя. Как и со всеми остальными. Кларк говорит себе послушать ее. Верь ей, говорила доктор Грант. Верь ей, когда она говорит тебе о своих чувствах, какой бы природы они не были. Это был важный урок, и их терапевт регулярно об этом напоминала. Она беспокоилась, что чувство вины не позволит Кларк верить в любовь Лексы, когда это необходимо. Эта женщина – чертова ясновидящая. Но ее живот скручивает от страха по другой причине. Она верит Лексе. Она знает, что она не стала бы ей врать просто для того, чтобы ее успокоить. Лекса была готова начать двигаться дальше и наконец продолжить жить, когда они встретились. А она забрала ее возможность вновь обрести счастье и разорвала ее на куски. Лекса не успевает ее поймать, когда она подскакивает на ноги. Возможно, она и не хотела. Кларк и без того слишком напряжена. Комната внезапно оказывается тесной, слишком тесной, и она чувствует, как начинает задыхаться. – Кларк, – Лекса тоже встает. Ее движения осторожны, словно она боится ее спугнуть. Но она должна хотеть, думает Кларк. Она должна хотеть меня спугнуть. Она не должна быть со мной. Я не должна быть с ней. Она трясет головой, пытаясь прогнать чужой голос из головы. Мы начали заново. Мы будем счастливы. Она может быть со мной счастлива. Я могу – я могу сделать ее– – Послушай меня. – Лекса медленно подходит ближе. Еще один шаг – и она уже может до нее дотянуться, но этого не делает. Вместо этого она разводит руки, и в ее взгляде нет ни страданий, ни боли от разбитого сердца. Все, что видит Кларк – это мягкое понимание, сияющее перед ее глазами. – Я здесь. С тобой. Вернись ко мне, Кларк. – Она шире разводит руки и делает еще один шаг навстречу. – Иди ко мне, – шепчет она. Кларк думает, что хочет бежать без оглядки. Объятия Лексы – спокойные и умиротворяющие, когда она слепо в них падает и не отпускает. // Они возвращаются на диван, только в этот раз Кларк сворачивается в объятиях Лексы, слушая, как она дышит. Она сжимает ее рубашку, когда чувствует, как ее собственное дыхание начинает сбиваться, и в ответ Лекса выписывает медленные круги на ее спине. Никто ничего не говорит, кажется, целый час. В реальности скорее всего прошло десять минут. Самые долгие десять минут в жизни Кларк. Она первая нарушает тишину. – Извини, что запаниковала. – Преуменьшение, думает она. Больше походило на психический срыв. Объятия Лексы не ослабевают. – Я бы так это не называла, – говорит она. – Твою реакцию можно понять, учитывая--, – она замолкает, но ей не нужно продолжать, чтобы Кларк поняла. Видимо, Лексе тоже осточертело слово вина. – Поговори со мной, – вместо этого говорит она, возобновляя свои легкие касания. – Тебе стоит попробовать выговориться. – Кларк инстинктивно подается ближе к ней, когда чувствует, как Лекса утыкается носом в ее висок и вдыхает. – Я не хочу, чтобы это засело у тебя в голове, – бормочет она в ее волосы. – Я не понимаю, – раздаются ее слова, прежде чем она успевает их остановить. Кларк не остается выбора, кроме как продолжить. – Как ты можешь… – она замолкает, полу-скептично и полу-истерично усмехаясь. Лекса не спешит ее отпускать, когда она выпутывается из ее объятий, но все же позволяет ей отстраниться. Их взгляды встречаются, и Кларк приходится покачать головой от того, насколько спокоен ее взгляд. – Ты только что сказала, что твоя первая любовь… умерла, – выдавливает она. – А я перевела все на свои проблемы, и ты до сих пор… – Она вздыхает, потирая начинающие ныть виски – явный знак грядущей головной боли. Слишком много событий за последний час. – Ты не могла это контролировать. Это было очевидно, – говорит Лекса. Она все еще спокойна. Собрана, и ее голос ровный, когда она протягивает руку и медленно касается ее ладони, словно ожидая, что Кларк ее смахнет. Однако когда она произносит свои следующие слова, Кларк наконец это слышит – тихое, болезненное отчаяние, отдающееся в ее тоне. Отчаяние, чтобы она поняла. – Я уже потеряла ее. Я не хочу потерять еще и тебя. Ей кажется, что она понимает. Как бы это ни было печально, как бы Лексе ни было больно, Костия для нее стала прошлым. А Кларк – настоящее. Болезненное, душераздирающее, ужасное, но настоящее. Здесь и сейчас. Настоящее, за которое Лекса решила бороться вопреки всему дерьму, через которое они прошли – вопреки всему дерьму, в котором она виновата. По большей части, думает Кларк, наконец узнавая себя в этом голосе в голове. По большей части виновата. Она делает глубокий вдох. Если Лекса смогла раскрыть перед ней душу, то и она сможет. – Я… отреагировала так резко, – начинает она, заставляя себя поднять взгляд на Лексу, – потому что-- ты была готова кому-то довериться, а я взяла и разбила это доверие вдребезги. Учитывая твою ситуацию с Костией, мой поступок гораздо хуже, чем мне казалось. – Ты не могла о ней знать. Кларк ухмыляется. Устало, криво, горько ухмыляется. – Лучше от этого не стало. – Она сомневается, что ей хоть от чего-то станет лучше. – И я снова перевела тему на себя. Отлично, – выдыхает она, тряся головой и роняя взгляд с глаз Лексы на пол. Лекса рядом с ней тихо вздыхает и свешивает ноги с дивана. Краем глаза Кларк видит, как она опирается локтями о колени. – Пожалуй, нам стоит обсудить это после возвращения, – тихо предлагает она. – Я – я боюсь, что пойму что-нибудь неправильно. Думаю, нам нужна доктор Грант. Естественно нужна. Им вообще когда-нибудь не будет нужен терапевт для собственных проблем? Она выбрала бороться за тебя. Она выбрала тебя. Не позволь ей пожалеть об этом решении. Но не должна ли она остановить ее от принятия неверных решений? – Я не должна была о ней говорить. – Раскаяние в голосе Лексы режет без ножа, и резкая боль отрезвляет. Как пощечина посреди истерики, думает Кларк. – Я… Ты с ней, так будь с ней. – Эй, – говорит она, вставая перед Лексой на колени и устраиваясь между ее ног. Ее кожа теплая, когда она мягко приподнимает ее за подбородок. – Не надо так думать. Рано или поздно ты бы все равно мне рассказала, а для такой истории… нет правильного времени или момента. – Она делает паузу, закусывая нижнюю губу. – Говорить о смерти всегда сложно. Нельзя подготовить себя к такому разговору. Он всегда будет неожиданный и печальный. Кроме того, – она заставляет себя улыбнуться, нежно скользя взглядом по зеленым глазам, – ты ничего мне не говорила. Я сама это начала, помнишь? – Ну, моя вина здесь тоже имеется, – отвечает Лекса, и в этот раз не без ноты легкой иронии, и грудь Кларк теплеет и оттаивает. – Я знаю, какая ты умная – конечно же ты бы догадалась. Она снова закусывает губу, борясь с застенчивой улыбкой, что грозится растянуться на ее лице от комплимента. – Ты права, – говорит она, прокашливаясь. – Нам лучше дождаться следующего сеанса с доктором Грант, чтобы обсудить все в деталях. – Она не уверена, как она отреагирует на рассказ Лексы о жизни – и смерти – Костии. Она хочет знать – она хочет, чтобы Лекса этим поделилась, доверилась ей, как бывает у всех нормальных пар. Но она не уверена, что Лекса сможет. Не сейчас. – Ладно, – Лекса кивает. Зеленые глаза все еще внимательно ее изучают, но она заметно расслабляется, и Кларк облегченно выдыхает. – Хорошо. Обещаю, я не стану слишком сильно забивать себе голову. – Гораздо, гораздо проще сказать, чем сделать, но она хотя бы попытается. Ради них обеих – и ради собственных нервов. Видимо, Лекса мыслит в похожем русле. В ее взгляде заметны сомнения, но она быстро их прячет, и Кларк решает это не комментировать. – Если хочешь – можем уехать сейчас, – говорит она. – Уверена, доктор Грант не будет против экстренного сеанса. – Ее губы изгибаются в легкой улыбке. – Ты определенно ее любимица. Кларк усмехается. – Прошу. Ты вообще видела, как она на тебя смотрит? Порой я даже начинаю беспокоиться. – Она преимущественно шутит. Преимущественно. Лицо Лексы принимает задумчивый вид. – Никогда не встречалась со старшими женщинами, – задумчиво тянет она, получая в ответ от Кларк наигранное возмущение. Легкая улыбка на губах Лексы становится шире. – Шучу. Я шучу. – Уж надеюсь, – ворчит Кларк, но собственная улыбка выдает ее с головой. Она поднимается на ноги из своего предыдущего положения между ног Лексы, и ее сердце начинает колотиться сильнее, когда она поднимает на нее взгляд. Открытые, зеленые глаза, полные невинности и доверия. Она никогда не перестанет гадать, как Лексе удалось не превратиться в черствую, жалкую человеческую оболочку, занимаясь тем, чем она занимается. Живя той жизнью, которой она живет. И она никогда не перестанет быть за это благодарной. – Но не думаю, что нам так нужно уезжать прямо сейчас. Мы справимся. – Лекса берет ее за руку, вставая перед ней на ноги. – Не хочешь поплавать? – С радостью. А с еще большей радостью я бы посмотрела, как ты плаваешь. // Она мысленно благодарит прошлую себя за выбор хижины с бассейном. Я словно знала, что мне понадобится где-нибудь охладиться, думает она. Плавание помогает привести голову в порядок. По крайней мере, она не думает о чем-то конкретном. Просто фокусируется на дыхании и движениях. Гребок – поворот головы – вдох. Гребок – голова под водой – выдох. Лекса наблюдает за ней с тихой улыбкой, когда она останавливается и опирается руками о бортик, восстанавливая дыхание. – Я плохо разбираюсь в Олимпийских играх, но ты, похоже, уже к ним готова, – констатирует она. Кларк бросает взгляд в ее сторону, находя ее отдыхающей на лежаке. – Тебе так кажется именно потому, что ты в них плохо разбираешься, – отвечает она, довольно ухмыляясь. Лекса наклоняет голову набок. – Ауч, – улыбается она. Затем ее выражение лица становится серьезным. – Ты не устала? – Немного, – признает Кларк. Она уже давно так не плавала. Ее руки уже болят – плохой знак. Она замечает, как Лекса пытается не нахмуриться. – Скоро стемнеет, – легко комментирует она, прежде чем встать с лежака. – Пойду займусь ужином. Можешь присоединяться. – Она посылает Кларк улыбку и направляется к двери, и Кларк вздыхает. Она понимает, что Лекса дает ей время. И она это ценит, и она обожает, что она всегда такая заботливая – но ей оно не нужно. Время – последнее, что она сейчас хочет. Время порождает мысли. И именно их она пытается избежать. Она быстро вылезает из бассейна и хватает полотенце, спеша за Лексой. // Она давно заметила одну интересную особенность в Лексе, но в полной мере осознает ее только сейчас. Большую часть времени она – до жути – хорошо скрывает свои настоящие чувства. Если бы глаза не предавали ее эмоций – и ее чувства к Кларк не делали ее более открытой, надеется она – то она бы в жизни не догадалась, что происходит у нее в голове. Ее мимика, как и язык тела, под постоянным контролем. Показывают то, что Лекса хочет показать. Порой она ловит себя за размышлениями, врожденная ли это способность или привитый с самых ранних лет навык. (Она почти ничего не знает об отце Лексы, но по доступной ей информации можно сделать вывод, что он натаскивал своих детей стать корпоративными роботами.) Но, как и глаза, ее касания никогда не врут. По крайней мере для Кларк. И поэтому, думает Кларк, она держалась за нее и не могла отпустить, когда они вместе спали. «После» все казалось обезличенным, но никогда «во время» – руки Лексы говорили ей ту правду, которую отказывались говорить слова. Руки, губы, как она прижималась ближе и вела носом по шее, когда Кларк цеплялась за ее спину, крича ее имя… Это никогда не было просто механически. Это никогда не могло быть простым сексом, пока Лекса была в нее влюблена – хотела она того или нет. Она думает об этом, лежа в объятиях Лексы, пока та делает вид, что спит. Лекса напряжена, и ее руки осторожны и неуверенны, и ее касания говорят ей то, что сама Лекса отказывается. Она все еще волнуется. Она все еще боится. И Кларк это ненавидит. Она поворачивается в ее руках к ней лицом. Лекса не всегда спокойна во сне. Она хмурится, ее ресницы дрожат, а челюсть сжимается от увиденного во сне. Поэтому она знает, что она не спит – после стольких совместных ночей распознать тщательно продуманную игру не составляет труда. Мысль приносит с собой волну теплоты, и она придает ей смелости, чтобы протянуть руку и коснуться щеки Лексы. Мягко, но намеренно, безмолвно давая ей знать, что она не спит. Зеленые глаза раскрываются. Лекса не пытается сделать вид, что она ее разбудила. Ее взгляд резкий и бодрый. – Привет. – Не спится? – шепчет Кларк, опуская ладонь на ее щеку. Обычно гладкая кожа в этот раз на ощупь чуть сухая. Горный ветер с солнцем нанесли свой ущерб. Ничего, что не поправило бы немного крема, отстраненно думает она. Лекса кивает. – Ты как? Она улыбается. – Пока не собираюсь ломаться, – уверенно говорит она. Вид такой Лексы – неуверенной, обеспокоенной, не в своей стихии – всегда имеет этот эффект. Включает ее боевой режим. Она не становится сильнее – это лишь напоминает ей, что она должна быть сильной. Должна справиться с чем угодно – ради нее. Ради них. Взгляд Лексы напряженный. Тяжелый. – Пожалуй, нам стоило уехать. – Лекса, – выдыхает она. Находит ее ладонь под одеялом и сжимает. Она не останавливает собственной улыбки, когда та растет, потому что Кларк знает, уверенно знает, что она сильнее этого. Что они сильнее этого. Она не знает, откуда взялась вся эта уверенность, но это ее не волнует. Сейчас это одна из немногих вещей, что не позволяет ей сломаться. – Я люблю тебя больше, чем свою зависимость от чувства вины. Лекса хмурится. – Не надо так об этом думать. – Но ведь это правда, – говорит она. – Я это знаю. Так легче с ней бороться. Вздох Лексы теплый. Мятный. Она придвигается ближе; полные губы обветрились, подвергнувшись той же участи, что и ее кожа. Кларк это не волнует, когда она ловит их в мягком поцелуе. Лекса никогда не будет невкусной для нее. – Прекрати столько думать, – повторяет она ее же слова, когда они отстраняются, и Лекса наконец улыбается. Слабо, но улыбается, и хватка Кларк на ее ладони становится крепче. Это одновременно удивительно и логично – как легко им общаться со словами и без. Она полагает, что причиной тому является их горький опыт с отсутствием здорового общения, и они не хотят его повторять. Или дело в терапии. Что бы там ни было, она рада, что они достигли такого прогресса. – Хорошо, – говорит Лекса. – Я – хорошо. – Она рвано вдыхает и медленно выдыхает, моргая. – Спи, – шепчет Кларк. – Утром я приготовлю блинчики. Улыбка Лексы становится веселее и шире. – Обожаю твои блинчики. – Я знаю, – улыбается она. – Чем быстрее ты уснешь – тем больше я сделаю. – Это взяточничество. – Лекса все еще улыбается. – Не переживай. Я никому не скажу. Они засыпают почти одновременно; на момент Кларк позволяет себе сонным взглядом пройтись по спящему лицу Лексы, прежде чем к ней присоединиться. // Тесто шипит на сковороде, и Кларк быстро уменьшает огонь, ругаясь себе под нос. – Тупая плита, – ворчит она. Отсутствие опыта с газовыми плитками явно не пошло ей на пользу. Она переворачивает оладушек, обратная сторона которого оказывается далека от нужного ей золотистого цвета. Сильные руки обвивают ее талию, теплое тело прижимается к спине, и она вздыхает, откидываясь назад. – Я накосячила, – говорит она. Плита, будучи неодушевленным предметом, легко выдерживает ее пристальный взгляд. Лекса смеется ей на ухо – хрипло, низко, все еще немного сонно, пока руки вырисовывают ленивые круги на животе Кларк. – Это был всего лишь первый, – говорит она, заглядывая через плечо и спокойным взглядом изучая пострадавший оладушек, скинутый Кларк на тарелку. – Подожди немного перед тем, как наливать следующий, и все будет в порядке. Сковорода быстро остывает. – Ага. – Она снова вздыхает и отстраненно помешивает тесто, вперив в него взгляд. Ее ладонь нависает над сковородой в попытке проверить температуру. Кажется, сойдет – она все равно уже слишком голодна, чтобы продолжать ждать. Кларк уверена, что Лекса тоже хочет есть, только никогда в этом не признается, пока она… такая. По мнению Лексы, Кларк – китайский болванчик, балансирующий на краю тумбы. И Кларк слишком устала, чтобы с этим спорить. Особенно когда в какой-то мере это может быть правдой. – Ага, – повторяет Лекса с явной улыбкой в голосе, наблюдая, как Кларк осторожно добавляет четверть стакана теста на сковороду. – Видишь? – на секунду ее объятия становятся крепче, и Кларк подавляет желание вздохнуть в третий раз за эти десять минут. Объятия Лексы теплые, спокойные, уверенные – и ее собственная мать обнимает ее с большей страстью. – Да, – говорит она и переворачивает оладушек, когда на нем начинают появляться пузырики. – Вижу. // Она улыбается и смеется, когда они завтракают в полной тишине. От вопросительного взгляда Лексы ее смешки становятся лишь громче. – Извини, – удается выдавить ей. – Это просто – это безумие. Все это… – она замолкает, качая головой, словно пытаясь подобрать нужные слова. – Мы приехали сюда, ощущая себя лучше и здоровее, и сейчас… Лекса встает. Она делает это медленно и постепенно. Словно боится ее спугнуть, и Кларк с ужасом понимает, что ненавидит такое отношение. – Ничего не изменилось, – говорит она, и ее голос звучит сильнее, чем она выглядит. – Ты вокруг меня ходишь будто по тонкому льду. – Кларк не хотела, чтобы это прозвучало с обвинением, но, похоже, ей не удается. Когда Лекса на момент морщится, она понимает, что она тоже это заметила. – Лекса, я не фарфоровая кукла. – Я видела масштабы твоей вины, Кларк. – Она не реагирует на ее раздражение. Ну конечно. Лекса для этого слишком мудра – слишком осторожна, верно? – Я видела, куда это тебя чуть не привело. – Что? Просто из-за того, что я один раз напилась? – что с ней происходит? Ей кажется, будто она находится вне своего тела, а не внутри. Она словно разделена на две части – одна из них наблюдатель, а вторая – участник. И наблюдатель может сделать ровным счетом ничего, чтобы предотвратить грядущую бурю. Она зацепила Лексу. Она это видит. В дрожащих губах и мрачнеющем взгляде – она это видит. – В ту ночь, – медленно начинает она, и Кларк знает, что будет жалеть о том, что вспылила. Но, эй – чего ей терять? У нее и без того куча поводов для сожалений. – В ту ночь ты не просто напилась. Ты была на грани–, – она резко замолкает, сжимая кулаки, и отводит взгляд. Но ей не нужно продолжать, чтобы Кларк поняла. Или, скорее, чтобы она убедилась в своих подозрениях, что зародились в ней с, пожалуй, той самой ночи. Почему они потратили столько времени и сил на налаживание общения и на гребанную семейную терапию, но никогда об этом не говорили? (Но опять же, как все их отношения могут быть возможны после всего, что она… они сделали друг с другом?) (Доктор Грант, как всегда в утонченной одежде и с мудрым взглядом, возникает в голове Кларк. Она любит тебя. Постарайся об этом не забывать.) – Самоубийства, – вздыхает она, заканчивая предложение за Лексу и наблюдая, как она съеживается от ее слов. – Ты считаешь, что я склонна к суициду. Лекса слепо находит стул, тяжело на него опускаясь. – Я боялась, что опоздала. – Признание, тяжелое и пропитанное горечью, повисает в воздухе. – Все то время, что я к тебе ехала, я боялась, что опоздала. Я ничего не слышала по телефону – ты уронила его по пути в ванную. – В любой другой день Кларк бы почувствовала укол давнишнего стыда за то унизительное состояние, в котором ее нашла Лекса. В любой другой день. – И когда я до тебя добралась, дверь была… незаперта и открыта, самую малость. На одну щель. – Она сглатывает. – Я застыла, прежде чем войти. Несколько секунд я просто стояла перед дверью, потому что – я слишком боялась того, что могла увидеть. – Почему ты мне не сказала? – тихо спрашивает она и встает, когда Лекса пожимает плечами. Она выглядит потерянной. Такой потерянной, и это снова ее вина, но сейчас это не важно. Это никогда не было важно. Она опускается перед ней на колени, мягко сжимая ладони и побуждая поднять на нее взгляд. – Ты из-за этого ее потеряла? – шепчет она. – Нет, – Лекса находит в себе силы ответить. Выходит немного хрипло, но она не пытается прокашляться. – Нет, Костия – у нее было слабое сердце. – Она больше ничего не говорит. Ей не нужно. Каждый раз, когда ей кажется, что она понимает все, что может понимать о Лексе – жизнь доказывает ей обратное. Но она не против. Каждое новое открытие делает ее любовь лишь сильнее. – Ты думала, что она тебя бросила. – Зеленые глаза сверкают в безмолвном протесте, но Кларк продолжает мягким голосом. – Ты понимала, что это неправда, что это было не в ее власти, но какое-то время тебе все равно казалось, что она тебя бросила, потому что… Потому что она ушла, а ты все еще была здесь. – Она моргает, прогоняя слезы. Думает об отце в палате на больничной койке. – Но я тебя не брошу, Лекса. Даже если из этого ничерта не выйдет – мы все еще будем здесь. Я все еще буду здесь. – Ты не можешь этого обещать. – Голос Лексы пуст. – Послушай меня, – уверенно произносит Кларк. – Могу. И обещаю. И изо всех сил постараюсь его не нарушать. Люди боятся обещаний, понимает она. Даже они; особенно они. Потому что обещания легко нарушить. Потому что для обещаний ты прежде всего должен верить самому себе. И Кларк кажется, что она наконец верит. Она чувствует удивление Лексы, когда почти невесомо ее целует. Едва скользит губами вдоль ее, сопровождая каждое легкое касание теплым дыханием. Она наслаждается ей, словно пробуя Лексу в первый – или последний – раз. Словно она – нечто драгоценное. Словно впредь все будет иначе. С Лексой всегда все иначе. Одновременно по-новому и уже знакомо. Она не хочет привыкать к этому чувству. Лекса рвано выдыхает, когда ее губы осторожно скользят по челюсти и спускаются к шее медленными, скромными мазками. Что-то растет в ее груди. Что-то большое, сильное и полное надежд, и она цепляется за это чувство и поднимается на ноги, утягивая за собой Лексу и обвивая руками ее шею. Большие пальцы Лексы, поглаживающие ее бока, становятся все менее и менее неуверенными. – Кларк, – выдыхает она, прежде чем губы Кларк накрывают ее, в этот раз увереннее, с распаляющимся в касаниях голодом. – Кларк, – выдавливает она, когда они отстраняются, прислонившись друг к другу лбами. Кончики пальцев Кларк скользят по ее щекам, челюсти, ключицам, ни на секунду не останавливаясь. Ее большой палец легко проводит по ее нижней губе, и затем они снова целуются. Кларк слабо понимает, что ее куда-то ведут, когда они слепо вваливаются в спальню. И лишь когда Лекса падает на кровать, утягивая ее за собой, она понимает, где она – настолько ее поглотил момент. Лекса отстраняется, когда она застывает в ее руках. – Кларк, – произносит она, в этот раз зовя ее. Убирает с лица волосы и опускает ладони на обе щеки. – Останься со мной. Ей не стоит. Им не стоит. Ей не стоит… – Ты нужна мне, – шепчет Лекса в ее шею, и она дрожит. Падает в нее, словно в летнее озеро посреди засухи. Она больше не может думать за них обеих, и ей не нужно. Она пьянеет от желания и любви, и Лекса выглядит и ощущается такой же. Скорее всего они растянут по времени второй – или третий – раунд, но сейчас одежда кажется такой ненужной, и Лекса – единственное, что ей нужно для выживания. – Я скучала, – бормочет она между поцелуями и раздеванием. – Я так по тебе скучала, – говорит она. Молится ей, когда они наконец чувствуют друг друга, прижимаются кожей к коже и трепетно вздыхают. Ей почти хочется расплакаться, потому что это идеально со всеми своими недостатками. – Я тоже скучала. Она замедляется, лишь на момент, прежде чем они пойдут дальше, чтобы взглянуть на Лексу. Убедиться, что она в порядке, что они в порядке, что то, что они собираются сделать – тоже в порядке вещей. Но Лекса нетерпеливо тянет ее обратно, оставляя на губах пылкий, отчаянный поцелуй, молящий продолжить. И она не может ей в этом отказать. Боже, она так давно не касалась ее подобным образом. Больше полугода. Но кажется, что гораздо, гораздо дольше. Она все та же. Гладкая, теплая кожа и быстрое сердцебиение. Тот же взгляд, полный взволнованного благоговения, желания и, под всем остальным, любви. Никто не смотрел на нее так, как Лекса. И ей не нужно, чтобы кто-то кроме Лексы смотрел на нее подобным образом. – Эй. – Взволнованный шепот Лексы дрожит. – Эй. Иди сюда. Извини. – Кларк осознает, что по ее щекам стекают слезы, только тогда, когда дрожащие ладони Лексы касаются ее лица, стирая их. – Извини, – повторяет она, поглаживая щеки. – Мы остановимся. Кларк поворачивает голову и целует ее большой палец. – Но я не хочу останавливаться. – Давно ее голос не был настолько хриплым. Лексе это нравится. Она видит это в ее глазах, когда волнение сталкивается с желанием. – Но ты- – -твоя, – прерывает Кларк. – А ты моя. И я сойду с ума, если тебя не коснусь. Прямо сейчас. Лекса глубоко вздыхает. – Хорошо. – Ты хочешь остановиться? – в последний раз. Она спросит ее в последний раз. – Нет. – Это все, что ей нужно знать. Руки Лексы скользят по ее спине, вызывая очередную вспышку чувств. И вдруг она понимает, что Лекса была с ней такой лишь несколько раз в ту судьбоносную рождественскую ночь. В единственную ночь, когда Лекса полностью и охотно ей отдалась лишь для того, чтобы Кларк ее сломала. Нет. Прекрати. Сейчас она с тобой и хочет быть твоей. И она обязана отплатить ей, как минимум поклоняясь ее телу. Она не уверена, что сможет сделать это иначе. Она не может отвести взгляда от лица Лексы, пальцами пробираясь под кайму ее боксеров. Лекса с непоколебимым восхищением смотрит в ответ, прижимаясь к ней. Вот оно, думает Кларк. То доверие, что она сломала и упорно пыталась вернуть. И теперь оно ее. Возможно, еще не полностью и не до конца, но они к этому близки. – Лекса, – тихо зовет она, потому что не может не произнести ее имя, когда она так на нее смотрит. Она лишь надеется, что ее собственный взгляд способен передать всю преданность. Лекса лежит под ней, теплая и открытая, и они встречаются взглядами и не отводят их в сторону. Признание закипает в ее груди и сжимает шею. – Я люблю тебя. Лекса сплетает с Кларк пальцы, когда та другой рукой стягивает ее нижнее белье, и скидывает его с ног, оголяя себя. – И я тебя люблю, – шепчет она в ответ. Мягко и скромно; немного неуверенно, словно она не может поверить, что это действительно происходит. И этого более чем достаточно. Она тихо и сладко вздыхает, когда пальцы Кларк в первый раз скользят по ее складкам. Сама Кларк оказывается громче, резко хватая воздух, когда обнаруживает Лексу влажной. Практически сочащейся. Неужели она производит на нее такой эффект? Она хочет, чтобы это никогда не заканчивалось, но еще сильнее она хочет, чтобы Лекса рассыпалась перед ней на части. Широко распахнутые зеленые глаза, передернутые мутной поволокой, жадно бегают по ее лицу. Кларк видит, какого труда ей стоит держать их открытыми, и это знание наполняет ее грудь тянущей нежностью. Она тоже хочет меня видеть. Ее рука невыносимо, до боли медленна. Кларк кажется, что даже если бы она хотела – ей бы не удалось прибавить скорость. Ее тело словно живет собственной жизнью, и оно так давно не чувствовало Лексу, что сейчас пытается насладиться каждой секундой. Каждым движением. Каждым вздохом, всхлипом и стоном. И Лекса ее не торопит. Кажется, она прекрасно понимает, через что проходит Кларк. Вероятно, это написано на ее лице – невозможность до конца осознать, что это действительно происходит. Или, возможно, она хочет растянуть это так же сильно, как и Кларк. А Кларк – Кларк вновь начинает ее исследовать. Ее пальцы раздвигают складки, вызывая очередной рваный вздох, но она не торопится входить. Она помнит, что Лексе нравится, когда ее немного дразнят. Ей нравится, когда она огибает ее клитор кончиком пальца, ей нравится, когда она поглаживает его вверх и вниз с нарастающим давлением, и ей нравится, когда она наконец, наконец осторожно входит в нее двумя пальцами, позволяя ей привыкнуть и почувствовать себя приятно наполненной. Она помнит. Она не просто это знает, потому что раньше она уже это делала. И в то же время это было так давно, словно в другой жизни, и это одновременно по-новому и уже знакомо и – волнующе. Потрясающе. Это Лекса, и она, и они, и ее разум одновременно разрывает от всего и ничего. Ее пальцы изгибаются внутри Лексы – прямо как ей нравится, и она помнит это. В ее груди вспыхивает целая вселенная, когда Лекса открывает рот, выгибается и выгибается ей навстречу и двигает бедрами в такт с ее ускоряющимися движениями. Ей тут же начинает не хватать ее взгляда; но Лекса рвано выдыхает и распахивает веки, вновь встречаясь глазами с Кларк, чтобы та смогла вновь в них утонуть. И она тонет. – Кларк, – тихо стонет Лекса – молит, и она не сдерживает ответного стона. – Я – Боже, – давится она. Ее пальцы сильнее сжимают Кларк, и та понимает, что она близка. Она помнит. Помнит. – Я здесь, – горячим шепотом произносит она. На момент разрывает зрительный контакт, прижимая мягкие поцелуи к уголку губ Лексы, к ее подбородку, к нижней губе. – Я с тобой. Я–, – она подавляет всхлип, закусывая губу, и теперь уже Лекса орошает ее лицо поцелуями, прежде чем накрыть ее губы своими. Она настолько забывается в поцелуе, что едва замечает, как свободная рука Лексы спускается вниз по ее телу и останавливается на бедрах. Но все же замечает и дивится тому, как ее тело нетерпеливо подается к ней навстречу. – Я, – бормочет Лекса в ее губы, взглядом изучая ее глаза. – Могу я… – Тебе не нужно спрашивать, – шепчет она. Она никогда не придавала особого значения тому, что она левша. Но в этот момент она видит в этом благословение, потому что Лекса – правша, и они могут держаться за руки, занимаясь любовью друг с другом – друг с другом! Кларк настолько поражена этой мысли, что чуть не пропускает момента, когда Лекса ее касается. Обратно к реальности ее возвращает собственный громкий вздох и широко распахивающиеся глаза. Она абсолютно мокрая и беззастенчиво счастлива, что Лекса обнаружила, какой имеет на нее эффект. – Кларк. – Забавно, думает она – как раньше ее имя было ругательством, а теперь звучит на губах Лексы как молитва. Так ей нравится гораздо, гораздо больше. – Я люблю тебя, – бездыханно отвечает она. Потому что долгое время она не могла произносить эти слова, и сейчас наконец может, и это все, о чем она может думать, говорить и чувствовать. – Я люблю тебя, Лекса – так сильно. Так чертовски сильно… Она бормочет что-то еще, повторяя раз за разом, но она не может сконцентрироваться на собственных словах, потому что Лекса тоже начинает двигаться, быстро входя в нее тремя пальцами, потому что она знает – помнит, что она выдержит. Кларк тоже добавляет еще один палец, получая в награду короткий стон и все еще шепча Лексе признания в любви. И затем они растворяются друг в друге. Кларк кажется, что она не сможет вспомнить, что они делали. Но она навсегда запомнит зеленые глаза, полные пораженного изумления, сильную хватку пальцев Лексы на ее ладони и вкус соли на их коже и губах, пока они любили друг друга. И мягкие вздохи, перерастающие в сладкие стоны; и теплый запах пота и их общего возбуждения; и бархатный шелк, окутавший ее пальцы. Ей кажется символичным, когда Лекса ломается первой, медленно и постепенно. Она ни разу не отводит взгляд, начиная сжиматься. – Кларк, – с трудом произносит она и прижимается к ней, начиная дрожать, – я – я… кончаю, Кларк, я сейчас– Когда она обрывает себя, резко хватая ртом воздух, Кларк рушится. Она взрывается, начиная изнутри и ощущая, как волна расходится по всему телу мириадами цветов, выливаясь и выливаясь наружу, пока ее сердце обливается кровью в груди. Она чувствует тупую боль вместе с чистым, абсолютным удовольствием, но она не портит его – лишь делает острее. Ярче. Реальнее. Словно стена рассыпается на части, и она вниз головой летит в океан под ней. И затем она всплывает, и Лекса все еще здесь, и по ее вискам стекают капли пота, пока она наблюдает за ней сияющими глазами. – Лекса, – хрипит она и подавляет кашель – ее горло внезапно начинает першить. – Ты– – -твоя, – прерывает она. – Да. А ты – моя.