C'est la vie

Краткая ремарка от автора: Весь этот бред написан мной только под действием осени… Искренне верю, что у мальчишек будут нормальные семьи, дети и все такое. Автор не гомофоб, но я за гетеро привычные вековые отношения:)) Может я слишком многовато уже пишу слеша? Стоит подумать… В общем, читайте, если желаете. Много эмоций, мало сюжета. Бред…но иногда просится ведь, понимаете? *** Даниэль не помнит, когда это началось. Они с СонУ всегда были только друзьями, с самого начала шоу. Но однажды он заметил, как Минхен смотрит на него и озверел. Непреднамеренно и внезапно. Он хотел подойти и вмазать Хвану так, чтобы стереть эту похотливую улыбку. Но ещё больше он хотел врезать СонУ, чтобы не скалился всем подряд, не крутил задом (хотя, твою мать, это он сам ставил хореографию). Он наблюдал за ними, неделю, две. Один раз не выдержал. Залез к СонУ на верхней полке. Благо оба спали напротив. — Ты придурок? И так тесно, — жаловался СонУ. — Молчи, хен. Кругом камеры. — А мне что? Сейчас скину тебя с полки. — А я скажу всем, что мы трахаемся. — ЧЕГО? Кан, ты что, гребаный идиот? Никто не поверит. — А ты попробуй. — Уйди, Даниэль, правда тесно, — СонУ просит миролюбиво. В Кане пять бутылок пива, ревность и ещё хрен пойми что. — Я останусь. И руки шаловливые по тонкому телу. — Остановись, Кан. — Эй, вы там в порядке? — это Джисон. — Да, мама-Юн, мне просто холодно, — младший, зараза, как никогда изобретателен, — доброй ночи, хен. — И вы не шумите. СонУ чувствует жадные руки. — Даниэль, что происходит? — Ты только мой, ясно? Ласки становятся жарке. Ону противно и страшно. Младший дышит над ухом. — Хен, твой первый раз, верно? — Сволочь, я ведь орать буду. — Не будешь. Камеры всюду, а тебе пройти дальше надо. — Кан, ты ублюдок. — Знаю я. Пофиг. Руки бесстыдно залезли под плавки. Дышит прерывисто. Он почти плачет: — Сука, пусти. — Сам напросился. Три недели без Она. Старший игнорирует, смотрит временами с обидой и молчит. — Хен, ну прости. Я ведь люблю тебя. — Что? Странная у тебя любовь, Кан. Но ведь простил… Теперь они вместе, но Кану все мало. Ревность не ушла. Она разъедает его изнутри. Потому что СонУ умный, красивый, только его, но… так не получиться. В группе одиннадцать человек. И вот уже Линь все чаще виснет на Оне. Этакий огромный, наивный олененок. И Джехван за советом. И Минхен, прикрываясь тоской по NU"EST (а прикрываясь ли?). Даниэль центр, первый, но журналисты его игнорируют. Все интервью больше с Оном, он ведь продуманный, яркий, воспитанный. Кану больно. Это уже не ревность, это желание подавлять. Вызвать такие же переживания. А тут Джихун. Взглядом своим виновато-влажным следует всюду. И Кан ломается. Быстро, в гримерке. Это даже не трах, так междометие. Но он видит в воспаленном мозге несчастное лицо Она в конце и собственный недооргазм становится ярче. Кану понравилось. А то, что Джихун всего лишь бездушная кукла для старшего, так он сам согласился. Джихун понимает. Он мальчик не глупый, но сделать с собой ничего не способен. Увидел тогда, на просмотре ещё, Даниэля, и пропал окончательно, но Он-хен, он волшебный, он вне конкуренции. Парню стыдно, но пусть даже так, полувздохом, украдкой, они будут вместе. А Кану понравилось. Первый раз он убил себя мысленно и целовал потом Она всю ночь, покаянно и нежно, но… Это затягивало, словно наркотик. Грустные глаза старшего, его дрожащие руки. Кан обнаглел. Стал изменять не стесняясь. Приходить по ночам с чужими засосами и воняя сладковато-лавандовым, не скрываясь, не следую в душ. Минхен наблюдал за Оном внимательно, видел, как тот становится тоньше. Какие теперь жутко впалые щеки и острый, как бритва, точеный подбородок. Как сползает улыбка, стоит только погаснуть камерам. Он знал причину. Застукал как-то Даниэля и Пака в душе, но молчал, боясь причинить боль любимому. Хван любил Она давно. Просто ничего не ждал и не требовал. Но видеть, как разрушает СонУ Даниэль было мучительно. — Он, ты погубишь себя, дальше нельзя, прекрати это, — они привычно по-дружески пили пиво на крыше. — Я ВСЕ ЗНАЮ, Минхен. — Так, блин, какого же черта. — Я люблю его. Кан, чтоб его, Даниэль, перевернул весь его мир, не только ориентацию. — Отпусти его, Он. — У меня не получится. Но, все же решился. Когда организм отказался воспринимать пищу СонУ понял, что это тупик и дальше мучить себя бессмысленно. — Поговорим? — бросил Кану обыденно. — Да, хен, как скажешь, — судя по белозубой улыбке младший и не догадывался. Вышли на узкий балкон. Холодно, ветер со всех сторон свищет. Осень, однако. — Хен, говори быстрее, мы задубеем тут. — Ладно, — старший смотрит на свои сплетение руки, — Знаешь, давай разойдёмся. — Что? — Кан всерьёз ошарашен, — Хен, ну зачем ты так. — Ниэль, я ведь в курсе. Ты спишь с Джихуном. — Но… Даник хватает ртом воздух, словно на берег брошенная рыба. Нет, он был в курсе, что СонУ догадывается, но думал, что у того не хватит смелости это признать. — Я уже перенёс вещи. Теперь вы можете безбоязненно, — он недвусмысленно усмехается, — Джисон-хен привык… — Слушай, — Кан пытается обороняться. — Хватит, Ниэль, эта твоя одержимость, она разрушает. Так будет лучше. Ты меня подавляешь. — Хен… — К черту, будь счастлив, просто пусти меня. Думаю, позже, мы все ещё сможем быть просто друзьями. Он всегда был сильнее и благороднее. «Гребаный рыцарь,» — глухо роняет Кан, глядя на узкую спину, что удаляется в доме. — Как все прошло? — Норма, Минхен, где остальные? — парень устало плюхается на кровать Пака (бывшую теперь уже). — Смотрят ужастик. Хочешь пойти? — Хван терпелив и участлив. Если СонУ прогонит, парень уйдёт, он не навязчив. Просто не может видеть лишь тень от самого важного для него человека. — Нет. Я устал. Посидим вместе? Мин осторожно садиться. Ласково гладит костлявые плечи и кладет потом темноволосую голову себе на колени. — Я буду рядом. — Хван, не надейся. Парень знает, что его друг имеет ввиду. — Знаю, СонУ, но я не жаден, мне ведь достаточно только твоей улыбки. Кан вернулся в комнату хмурый. По-щенячьи счастливый Джихун разбирал свои вещи. — Мы теперь вместе, хен, больше не надо скрываться. Даниэль не ответил. Бросился рывком на кровать, отвернув к стене тяжёлое тело и обхватил подушку. Ту самую, смешную, Оном когда-то подаренную. Долбаный идиот, он сам все испортил…