Золотые нити

Кирк не успел понять, ответил ему Спок или нет: что-то произошло, потому что в ту же секунду небо над ними вздрогнуло и начало рассыпаться на мелкие искрящиеся молекулы. Ненастоящие звезды сгорали в такой же ненастоящей атмосфере, трава оборачивалась в ничто, и Кирк не без легкой паники только сейчас начинал понимать, какая колоссальная работа была скрыта от его глаз за фасадом этой декорации. – Спок! Он отпрянул и встряхнул вулканца, но тот неподвижно застыл, явно не до конца еще приняв случившееся. В одном точно не приходилось сомневаться - природа их контакта изменилась. Чтобы снова не соскользнуть вниз, в небытие, Кирк крепче вцепился в мантию вулканца. Однако вместо того, чтобы послужить хоть какой-то опорой, ткань начала просто просачиваться в его пальцы, необратимо рассыпаясь снопами золотистых искр. Но все это перестало иметь значение, когда Спок пришел в себя и подхватил его одной рукой, прижав к себе и оберегая от падения – за секунду до того, как все исчезло и они оба окончательно потеряли форму. Теперь Кирк не сомневался в том, что Спок на самом деле был здесь. Он никогда еще так ясно не ощущал чужого присутствия внутри своего сознания. В смысле… Спок был повсюду. Он понял это уже после того, как какая-то сила вовремя ринулась к нему, обволакивая и поддерживая так, что от этого спирало дыхание. И теперь Кирк был внутри всего, в ее эпицентре – электрическом грозовом облаке из сияющего золотого песка. Вихрь горячих частиц окружил его теснее, впитываясь и пронизывая, прильнув и смешиваясь, желая дальнейшего контакта и полного совмещения. После всего, что ему пришлось пережить за последние дни, это было сравнимо… с распахнувшимися перед ним райскими вратами. Да, он определенно, совершенно точно был в раю. Здесь он снова чувствовал себя здоровым и полным сил, а еще будто сделанным из какой-то искристой, переливающейся серебристыми волнами материи. И лучше всего оказалось то, что теперь ничего, ничего не имело значения – кроме того, как золотистые искры касались жидкой серебряной глади. Будто фейерверк над поблескивающими водами, всполохи которого так и стремятся упасть и раствориться в платиново-бликующих волнах. Видимо, после его глупой самонадеянной выходки – о, очень по-капитански – они со Споком проникли друг в друга глубже, чем обычно, оба не ощутив от этого никакого дискомфорта, и это оказалось… Это оказалось таким чудесным и правильным. Настолько логичным, как наверняка сказал бы Спок, что возвращаться в реальность совсем не хотелось, и Кирк попытался подняться этим искрам навстречу. Это все было похоже на то же электризующее ощущение, возникавшее, когда он касался цветов или самого Спока, пока у них была осязаемая форма – но лучше. Сильнее, целенаправленнее. Целый ворох золотых песчинок осел в воды залива, и Кирк чувствовал, что каким-то непостижимым образом в нем самом тонет печаль и тревога Спока, в то же время в ответ поселяя в его разуме какое-то приятное будоражащее возбуждение. Как когда в назначенный день ты бежишь вниз, чтобы посмотреть, что родители подарят тебе на Рождество или мчишься ночью по плохо освещенному шоссе на угнанном каре или когда первый раз получаешь золотую форму и может быть чувствуешь тепло чужого плеча рядом или держишь в ладони чью-то руку – не важно – пока за стеклом стоит в доке огромный белоснежный звездолет последней модели, и все такое реальное, законченное и… он чувствовал и отдаленные обрывки чужих ассоциаций: идеальное завершение вычислений, потайное искреннее удовольствие – дать имя новой планете, стоять под лучами горячего вулканского солнца, быть частью союза, подобного этому, где огонь греет, но не обжигает. Эти образы не принадлежали ему и звучали будто слабое, смазанное эхо. Он попытался догнать и коснуться их, чтобы взглянуть поближе, но в ту же секунду контакт оборвался. Виски тут же заломило от боли, и Кирк как по команде открыл глаза, на этот раз по-настоящему. Его все еще окружали серые недружелюбные стены лаборантской, а над ним навис невероятно напряженный Спок. Все еще окончательно не придя в себя, Кирк заметил только, насколько вулканец непривычно часто и глубоко дышит. На самом деле он слегка потерялся и завис, откровенно пялясь на то, с какой бешеной частотой и амплитудой поднимается под синей формой грудь Спока. Ничем другим больше не выдав своей реакции, Спок даже не снял руку с мелдинговых точек, сейчас правда сохраняя только поверхностный контакт. - Вот черт, - с легким страхом и восхищением выдохнул Кирк. Какая-то часть его разума надеялась, что волшебство вернется, если сильнее прижать чужую прохладную руку к мелдинговым точкам. Кирк невесомо тронул Спока за запястье, но ответа не последовало. Вулканец только слабо вздрогнул в ответ на прикосновение, но все еще хранил молчание. Он по-прежнему больше напоминал своим видом неподвижное изваяние, нежели что-то живое – глаза Спока остекленели, прочно впившись в узор бликов на соседней стене, пока сам он явно ушел в себя. Кирк ощутил, как вместо какой-то вербальной реакции в ответ на происходящее в его голове что-то щелкнуло, и включился свет –ему было необходимо сейчас же узнать, что скрывается за этой реакцией. Наконец-то спустя столько дней к нему вернулась способность быстро думать, и поток предположений пронесся через его сознание с не меньше, чем околоварповой скоростью. Разочарование? Смущение? Обида? В какой-то степени именно Кирк оказался тем, кто только что одним импульсивным движением превратил их многолетнюю дружбу в черт знает что. Это уже нихрена не входило в эшелон «простых проблем, решаемых меньше, чем за час». Что если все больше никогда не будет хотя бы по-прежнему? Ничто сейчас не мешает Споку отстраниться от него, окончательно замкнуться в себе и ограничить их контакты формальными обращениями. Стопки рапортов, квартальные отчеты о работе научного отдела и ежедневный короткий росчерк в графе «заступил на смену». Он не знал, что хуже – это или если оскорбленный его поступком Спок в приступе гнева просто убьет его здесь же. Потому что он совершенно точно помнил, что когда в последний раз Спок так навис над ним, глубоко неровно дыша – его хотели убить. – Ваши действия заставили меня ослабить контроль, капитан, – будто через силу не своим голосом предупредил его вулканец, все еще не совершив ни одного лишнего движения. Наверно эта реплика была еще одной причиной, по которой нормальный человек в этой ситуации должен был испытать страх. Нормальный, но не капитан Джеймс Кирк. Конечно, он давно по долгу службы был осведомлен о том, что разъяренный вулканец способен свернуть человеку шею более чем десятком разных способов даже без помощи подручных средств, но что-то подсказывало ему, что Спок этого не сделает. Интуиция? Стремление принять желаемое за действительное? Более того, его не покидало стойкое чувство того, что эта реакция вызвана отнюдь не гневом, а чем-то совсем иным. Надеясь, что это все хоть что-то да должно значить, Кирк набрался решимости: – Было бы странно, если бы этого не произошло, – осторожно и примиряюще согласился он. Спок позволил человеку дотронуться до своей щеки и не отклонился, даже когда теплые пальцы поднялись выше, мягко обводя его скулы, силясь приласкать и заставить взглянуть на себя. Спок был уверен, что если сделает это, то пропадет окончательно. Он спешно пытался восстановить ментальные щиты, но скорее для соблюдения условности, чем реально надеясь чего-то достичь этим – он сам уже давно чувствовал, что эта часть возможностей его разума исчерпана. Именно сейчас, когда это было больше всего нужно, он оказался беззащитным, обнаженным перед Кирком и этой его ненормальной, мистической способностью получать от Спока все, чего бы тот ни захотел. Он всегда ощущал исходящий от этого человека ореол власти над ним и пытался скрыть постыдную отзывчивую страсть угождать ему за следованием уставу, но сегодня был тот день, когда изначально нерациональное игнорирование проблемы наконец обернулось против него, заведя так далеко. Это значит, что если Кирк будет продолжать, капитуляция Спока станет только вопросом времени. Однако он все еще пытался цепляться за остатки самообладания, надеясь от этого сделать свое падение менее очевидным. Хотя бы в собственных глазах. – Разве это было плохо, Спок? Вернись, – голос был мягким, улыбчивым, но эти повелительные наклонения… Спок зажмурился, когда чужие пальцы взлетели к иссиня-черной челке, аккуратно любовно перебрав волосы и снова тронули горящую щеку Спока, когда он наконец послушался и поднял голову – в слабом свете из-за расширившихся зрачков его глаза выглядели не карими, а по-настоящему глухо-черными. Вот оно. Кирк чувствовал, как в его груди разливается какое-то искристое приятное торжество. Будто в него опрокинули бутылку шампанского. Не может быть, чтобы Спок не почувствовал того же самого во время мелдинга. – Джим, – хрипло выдохнул вулканец, будто нарочно подтверждая его предположение и, снова спрятав глаза за ресницами, бессильно прильнул к ласкающей его руке. Кирк прикусил язык, наконец обратив внимание на то, как колотится его сердце и не в силах отвести глаза от ресниц Спока. Несмотря на эйфорию, часть него все еще не могла поверить, что все это происходит на самом деле. Что он действительно стал свидетелем такой интимной и искренней реакции Спока на него в момент их мелдинга, и теперь все переменилось. Он наконец мог взглянуть на Спока иначе. Так, как не позволял себе никогда раньше – не как на своего офицера или близкого друга, нет – сейчас перед ним был чувствительный и невероятно отзывчивый на любую ласку молодой мужчина. – Тебе неудобно, – констатировал Кирк. Свободной рукой он аккуратно перенес через себя колено Спока, заставив его оказаться на себе верхом в достаточно красноречивой позе. Они все еще были минимально связаны, но то чувство, когда они соприкоснулись – просеивания друг через друга, пронизывания и полноты от происходящего – не возвращалось. Однако он не мог ошибаться. Спок тоже совершенно точно это почувствовал. С каким-то чувством нереальности происходящего Кирк понимал, что все больше никогда не будет как прежде. И это заставляло его чувствовать странное неясное оживление и облегчение. Удовлетворение, как в конце пути. Наконец-то. – Иди ко мне, – выдохнул он, одним движением беря лицо Спока в ладони и заставляя чуть наклониться к себе. Спок нервно сглатывает, когда человек целует его в полуприкрытые веки, и в его голове проносится мысль о том, что это не может быть правдой. Эта эйфория, поселившаяся в разуме человека, это бесконечное принятие… Он совсем закрыл глаза по мере того, как губы Кирка невесомо ощупывают его ресницы. Это уже стало таким привычным, таким давно решенным вопросом – его одиночество. Необходимость избегать близких контактов, потому что каждый из них заканчивается одинаково – Спок не строил иллюзий, когда дело касалось его коротких недо-романов или оборванных симпатий. Каждая из его женщин что-то от него хотела – послушания, измены чести, потери себя. Или же наоборот. Не хотела его вовсе. …так что это не могло быть правдой. Должно быть, просто эффект препаратов. Опиаты могут давать эмоциональное оживление и снижение критики к своим поступкам. Скорее всего, Джиму будет о чем пожалеть на фоне отмены обезболивающих. – Это неправильно, капитан. Мы не должны, – собравшись с силами пытается напомнить Спок, пока губы Кирка уже спускаются куда-то к углу его челюсти, едва касаясь: – Как раз наоборот, Мистер Спок, – Кирк легко склоняет голову поудобнее и засасывает его нижнюю губу, давая Споку привыкнуть к ласке, – Я убежден, что теперь мы абсолютно должны, – на его губах играет легкая почти насмешливая ухмылка, когда он снова откидывается на подушку, наблюдая замешательство Спока, – Разве это не логичное продолжение? От Спока не укрылось то, как Кирк нарочно выделил это прилагательное, словно желая поддеть его, чтобы как и прежде получить свое. Глупые люди так часто сами не знают, чего хотят. В конце концов, даже если это все действительно опиатный обман, почему-то сегодня Спок готов обманываться. Вернее, он больше не может сопротивляться. Он тоже берет в ладони красивое человеческое лицо и смотрит, как влажные полные губы слабо самодовольно, но все равно так тепло улыбаются и бесшумно зовут его – «Спок! Спо-о-о-к!» – так откровенно уговаривая и растягивая его имя. И Спок слушается. Кирк чувствует воспаленным сознанием, как их телепатический контакт многократно усиливается, сходя на него как лавина, вытесняя остатки помешательства, их вечные недомолвки и недоговорки и наконец-то, наконец-то есть только Спок – желанный, единственный, близкий Спок. Губы вулканца уверенно накрывают его собственные, пытаясь неумело по-человечески приласкать, и Джим мягко поддается, подсказывая, и дав вздрогнувшему языку Спока одним голодным дрожащим движением скользнуть в свой рот. Влажно. Умопомрачительно горячо. Спок чувствует, как длинные ресницы Кирка вздрагивают на его щеке, когда человек едва слышно вздыхает, пытаясь приподняться в постели и прижаться к нему – его острый умелый язык мягко скользит вдоль языка Спока и медленно, будто лениво гладит, растягивая момент их первого полноценного поцелуя – так, что Спок не может дышать. На самом деле он действительно не уверен, застрахован ли от гипоксии во время мелдинга, но имело ли это значение, когда разум человека в очередной раз теснее прильнул к нему, отвечая и с готовностью расступаясь. Видимо, этого было достаточно, потому что в тот же момент Кирк вздыхает и едва слышно стонет под ним, вцепившись в его плечи – Спок принимает приглашение и ныряет в чужое сознание глубже, беспрепятственно проникая до самого ядра, опускаясь в него как раскаленный нож в масло. …чистое удовольствие. Спок чувствует, как его облизывают серебристые волны. Это похоже на долгожданный глоток свежего воздуха. Он рассыпается в них – то потухая, то загораясь вновь, и почему-то именно сейчас ощущая, что ему никогда не будет достаточно. Он ловит землянина крепче, переплетаясь с телом Кирка, позволяя своему вчерашнему капитану, а сегодня любовнику планомерно исследовать свой рот, но ему нужно еще глубже, еще больше – к счастью еще не поздно все исправить, и Кирк почти рефлекторно выгибается, когда под ним ныряет рука вулканца, легко приподнимая за плечи. Спок подтягивает его к себе и углубляет поцелуй, жадно пробуя и одновременно с этим с каким-то внутренним трепетом бережно облизывая горячий рот своего человека. «Спок», – беспомощно зовет Кирк через их ментальный контакт по мере того, как вулканец просто выпивает его, срывая и проглатывая с искусанных губ любое подобие восклицания или вдоха. Он хочет окончательно врасти в человека, стать с ним одним целым, потому что до этого момента он не знал, что бывает так глубоко. …на самом деле он уже отравлен. Спок отдаленно понимал, что стал жертвой типичной ошибки: он пожинал плоды собственной беспечности. Ему не стоило вообще появляться здесь, но теперь, познав это однажды, он был беспомощен что-то изменить, потому что хотел больше. Он хотел всего. – Какой ты красивый, Спок, – шепчет ему прямо в голову сознание Джима, пока они сплетаются вместе, и все в нем - сплошное восхищение. – Узнать наконец, что ты можешь быть таким… – Кирк шумно вздохнул, откинув голову и вздрагивая, когда на его шею лег первый жгучий, требовательный, но все еще бережный поцелуй, – невероятно… – он счастливо экзальтированно улыбается, растекаясь в руках Спока и не возражая, что вулканец берет его за волосы. Спок знает, что не может быть привлекательным. Это все морфин. Для объяснения этому есть тысячи логичных причин – земные стандарты красоты сильно отличались от того, на что был похож он сам, тем более всю жизнь Спок был уверен, что Джим не способен находить что-то красивое и проявлять интерес к кому-то, кроме женщин. Что же касается вулканцев… Наивно было даже предположить, что его полюбит Т’Принг – для своей расы он всегда будет полукровкой, гибридом, переносчиком человеческой заразы, а для людей – всегда будет оставаться непостижимым. – Не для меня, – отзывается сознание Кирка, видимо, Спок недостаточно его экранирует, хотя едва ли это вообще возможно сейчас, когда их обоих пронизывает что-то. Тонкие переплетающиеся золотые струны. Спок подозревает, чем это может быть, но в нем больше нет разума, нет памяти, нет благоговейного страха, чтобы напомнить себе о запретности происходящего и остановить все, пока не поздно. Есть только гордость и жажда. Ничем не сдерживаемое торжество. Он выпрямился, еще раз взглянув на человека под собой – с надеждой смотрящие в него блестящие глаза, взлохмаченные волосы, слабая тень румянца на горячей коже. Они замирают, больше по привычке встречаясь глазами. Сейчас в этом нет необходимости, потому что их эмоции легко перетекают между соединенными разумами, но только Джим знает о Споке то, чего Спок не знает о себе сам. В нем есть еще кое-что. Большее, чем этот голод, чем задушенное чувство вины за произошедшее. То, чему сам Спок не может подобрать названия и что так легко наполняет Джима, заставляя его чувствовать себя целым и важным. Завершенным. – Я бы любил тебя одного всегда, если бы ты позволил, – говорит он вслух, не сводя глаз со Спока и понятия не имея, что творит. – Ты веришь? Вместо ответа Спок медлит и поднимает над ним свободную руку, как будто от нерешительности выбирая, стоит ли это делать, и наконец аккуратно тронув пальцами уголок его губ. Выглядело это так, будто он пытается заставить человека замолчать, чтобы не наговорить еще глупостей, пока до Кирка наконец не дошел истинный сакральный смысл этих касаний. Он слышал об исключительной чувствительности вулканских рук, но не представлял, как это работает – по крайней мере до настоящего момента. Длинные изящные пальцы Спока нежно обвели его губы, едва касаясь подушечками пальцев, самую малость нажимая – и Кирк почувствовал, как их со Споком внутренности одновременно сворачиваются в плотный пульсирующий клубок. «Еще», – уверенно потребовал он, и вулканец рывком поволок его под себя, вжимая в постель и откровенно сминая пальцами его губы. От Кирка не укрылась блеснувшая в разуме Спока дикая идея о том, что можно было бы сделать еще, но тут же подавленная чувством стыда. Спок покачал головой, но Кирк не дал ему отдернуть руку, бережно целуя в кончики пальцев. – Почему нет? – беспечно спросил он, чувствуя, как трогательно Спок застыл, не в силах отказаться от ласк и в то же время боясь его обидеть. – Это же просто поцелуй. – Подобное взаимодействие не принято у моего народа, – объясняет он, зачарованно глядя на то, как алые мягкие губы землянина ласкают его пальцы. – Его находят неприемлемым. – Но ты этого хочешь? – уточнил Кирк, и Спок только отвел глаза, чувствуя, как внутри него что-то снова сворачивается и горит. – Значит, я тоже хочу, – не дав Споку передумать, он поймал его за руку и медленно прошелся по чувствительным подушечкам пальцев языком. Очертив кружок, Кирк нежно перехватил губами кончики пальцев и бережно взял их в рот, заставив Спока судорожно выдохнуть и бессильно растечься по нему. – Джим, – едва слышно застонал Спок человеку куда-то в шею, чувствуя, как его тут же обняли и теплые руки нырнули куда-то под его форму, гладя вдоль спины. «Не волнуйся», – успокоили его, спускаясь ладонью вдоль позвоночника, и Спок опустил пару пальцев чуть дальше, задыхаясь от того, с какой легкостью Кирк обхватил их губами, влажно горячо вылизывая. Он чувствовал тепло. Принятие. Невероятную уверенность в своем выборе. Желание, восхищение, решимость, наконец, удовольствие, непрерывно перетекающее между ними. Спок даже не заметил, как пара гладящих его рук приподняла на нем форму и только прильнул к человеку ближе, пока теплые ладони продолжали плавно совершать один и тот же путь вдоль его тела: взъерошив волосы на затылке, пальцы спускались вдоль шеи, пересчитывали позвонки между лопатками и, оказавшись на уровне поясницы, снова и снова коротко прижимали его к себе перед тем, как пригладить еще раз. Захваченный, объятый этим, Спок не мог пошевелиться. Он только снова приподнялся, чтобы смотреть, как человек играет, почти проглатывая его пальцы и явно наслаждаясь процессом и своей ролью в нем. Очевидно, это было большой ошибкой, потому что Кирк знал, чем ответить – закрыв глаза, он совершенно раскованно и недвусмысленно посасывал чувствительные, горящие от этих прикосновений кончики пальцев Спока, заставив вулканца на миг забыть, как дышать. Решив не останавливаться на достигнутом, он чуть отодвинул от себя Спока, чтобы наскоро приподнять свою рубашку и дать им прильнуть кожа к коже, но Спок неожиданно отобрал у него свои руки. Губы Джима, язык Джима – это само по себе было достаточно хорошо, невообразимо прекрасно, но Спок никогда еще не дотрагивался вот так просто до такого доступного, горячего, раздетого Кирка. Окончательно сорвав с человека рубашку, Спок усадил его верхом на себя, любуясь и тут же хищно обхватив его тело. Джим приятный на ощупь. Горячий и чуть влажный, с жесткими рельефными мышцами – и Споку это нравится – особенно когда Кирк чуть выгибается на нем, позволяя потрогать и погладить себя всего и вздыхает от неожиданности, стоит Споку поймать губами аккуратные привставшие соски. Он пропустил тот момент, когда Спок разорвал контакт, но на деле совершенно не ощутил этого, потому что по-прежнему все чувствовал: объятия, горячее дыхание, обрывки незнакомых вулканских слов на своей шее и эти требовательные ласковые руки. Правда временами они сжимают его слишком крепко, но удовольствие, которое испытывает от этого Спок и которое каким-то образом продолжает эхом доноситься до Кирка, стоит всего. Плечо тоже слегка саднит, но он готов не обращать внимания и на это, пока Спок так откровенно льнет к нему, снова и снова беспорядочно прижимая к себе, целуя и едва слышно говоря что-то на вулканском как будто прямо ему в сердце. Кирку кажется, что он зацветает под шквалом этого обожания, но со временем движения Спока становятся все более отрывистыми и беспорядочными, а дыхание сбивчивым, и он замечает, как настроение Спока неуловимо меняется. – Спок, – зовет он, тронув вулканца за плечи, но Спок будто не слышит его, упрямо пряча лицо в изгиб его плеча и ощутимо сминая руками его ребра. Будет чудом, если завтра не останется следов, – Спок! – он настаивает, повышая голос, но безрезультатно, – Покажи мне. Кирк одним движением перехватывает руку Спока, прикладывая к своей щеке и пытаясь заставить его объединить их разумы снова. Спок как-то затравленно смотрит на него, отрицательно покачав головой, но после пары уговаривающих полупоцелуев-полукасаний сдается: нить целенаправленного контакта между ними восстанавливается, и Кирк сгибается пополам, потому что больше всего это похоже на удар в солнечное сплетение. Приближение смерти. Утрата. Страх перед ее неотвратимостью. Гнетущее, унизительное чувство бессилия. Отвратительный, уродливый реализм. Время, пустота, тишина – ни единого возгласа, ни взгляда, ни строчки, ничего. Бесцельное влачение одиночества. Пустыня, в которой царит вечная ночь. Занесенный песком храм имени мертвого бога, которому не горят огни. Долгие десятки лет бесполезной жизни под угасшим солнцем. – Я не умер, – напоминает Кирк куда-то в остроконечное ухо, хотя знает, что это мало поможет, – и пока не планирую. На самом деле, я правда чувствую себя лучше после того, как ты соединил нас. Мне стоило послушаться тебя раньше, – он продолжает обнимать Спока, но теперь как-то по-другому, будто пытаясь спрятать от чего-то, сам не зная, от чего именно. – Поэтому в том числе я не хотел, чтобы ты оставался здесь со мной. Но, как я и сказал, ты как всегда такой по-человечески упрямый… Спок только слабо хмурится в ответ на оскорбление, дав перебрать свои волосы и снова слушая этот монотонный убаюкивающий звук человеческого сердцебиения. В его планы не входило позволить Джиму ощутить свою несобранность и слабость, но ему сразу стало лучше, стоило вернуться в пространство, в котором они были связаны. Спок пока не мог объяснить причину этого феномена. – Теперь все будет хорошо, вот увидишь, – доказывает ему голос откуда-то сверху. – Я знаю, ты любишь более аргументированные прогнозы, но люди иногда говорят так. «Я привык», – мысленно отвечает ему Спок, позволяя себе снова рассыпаться по жидкому серебристому покрывалу и дать чутким обволакивающим волнам человеческого разума поухаживать за собой. Это было непривычно – разрешить кому-то так откровенно участвовать в себе. Эта мысль блеснула где-то на задворках его сознания и так же быстро безвестно потухла. Он молча закрыл глаза, застыв и прижавшись к Кирку, пока тот продолжал негромко что-то говорить ему в ухо, не выпуская из рук.

xxx

Они провели так еще какое-то время, оба не двигаясь и просто лежа друг у друга в объятиях. Кирк больше не говорил с ним, но его пальцы все это время медленно бесконтрольно перебирали волосы Спока, пока способность Спока к сосредоточению во время их контакта подходила к концу. Между ними все еще плавали отголоски связи, сейчас ставшей до странного привычным компонентом их взаимодействия, но глубина соприкосновения терялась. – Тебе нужно отдохнуть, – настаивал Кирк, пытаясь снять расслабленную руку вулканца с мелдинговых точек, но Спок не поддавался. – Я уверен, что до утра со мной по-прежнему ничего не произойдет, – на самом деле он тоже не то чтобы очень хотел оставаться без такого уютного и притягательного сознания Спока поблизости, особенно сейчас. Сейчас, когда Спок так бережно и скрупулезно собирает катру Джима, оберегая и заключая разум человека в кокон из моря золотистой звездной пыли. Кирк почти физически чувствует, как его сознание живет, зацветает и тает, облаченное в самого Спока. "Побереги себя", – повторяет чужой голос в голове Спока, и что-то заставляет его руку разорвать контакт. Кирк напоследок целует его пальцы и сжимает руку Спока в своей ладони, наконец давая ей покой. Спок чувствует, как кожу все еще покалывает после долгого сеанса мелдинга – он никогда не проверял раньше свою выносливость подобным образом – но тепло человеческой руки каким-то образом делает все лучше. "Я буду здесь", – обещают ему, и Спок перестает понимать, слышит он эти слова или же воспринимает телепатически. Эта деталь не имеет значения. Мысли становятся тяжелыми и медленными, и Спок по привычке пытается бороться за них, но что-то неуклонными мягкими волнами упрямо вымывало их из его головы. Наступила теплая, уютная темнота с серебристо-желтым оттенком.