Мешки с динамитом

Идея поговорить с заводилой хоккеистов изначально пахла жареным… Но обо всём по порядку. -- После разговора с Пашей Арсений был злее раза в два — катался на льду так, будто планировал выкатать из него всё дерьмо, которое возможно. Оказалось, очень трудно ненавидеть неодушевлённые предметы: нет ответной реакции, искорки какой-то, огня. А Попов всю свою жизнь мечтал о таком враге, с которым можно задвигать феерически пафосные речи, подставлять и, кривя губы презрительно, говорить всем: ну это мой враг, чего вы хотели. И не вам осуждать, у всех свои тараканы. А кто-то вообще без царя в голове. Особенно хорошо в таком состоянии удавались прыжки «с носка» — желание причинить как можно больше урона льду острым иззубренным мыском конька влияло на фигуриста только к лучшему. Хуже потом было остальным — натыкаться на щербинки и ямки, заботливо сделанные Поповым для своих невольных коллег. Под конец тренировки Арсений всё-таки приложился об лёд — благо, упал хорошо, боком, а не на все возможные выпирающие части тела. Чертыхнулся зло, но тихо, приветливо махнув рукой детской группе, вышел с катка и получил подзатыльник от тренера — заслуженно. — Сень, у тебя и так колено держится на соплях, почему ты сегодня без перевязки был? — Алексей Иванович нахмурился, сажая своего самого лучшего — и самого проблемного — ученика на скамейку. — Забегался, — виновато буркнул Попов, позволяя тренеру закатать штанину и методично ощупать правое колено в мелких белёсых шрамах — собирали же по кускам, держали на спицах, теперь никакой «Контрактубекс» не поможет. Но шрамы украшают мужчину, да? — Если ещё раз забудешь фиксатор или хотя бы перевязку, я тебя лично отсюда выгоню взашей и на медали не посмотрю, — сурово хмыкнул мужчина, разгибаясь в полный рост. Он был хорошим человеком — и почти заменил Попову отца, который никогда особо не стремился гордиться сыном. Вот и сейчас звучали в его голосе не то чтобы нотки угрозы, скорее заботы о непутёвом лоботрясе, только этой весной справившем двадцать восемь лет. В раздевалке Арсений долго стоял под душем — вода успокаивает неизменно, расслабляет. Кафель под ногами желтовато-кремовый, самый что ни на есть советский — Попов хохотнул: он тоже самый что ни на есть советского производства, по ГОСТу. Дверь в раздевалку хлопнула — да так, что даже в душевых слышно было. Фигурист вздрогнул и выключил воду: достаточно наплавался, да и посмотреть на того наглеца любопытно. А ещё на его лицо, когда он увидит перед собой Попова собственной персоной. Арсений влез в шлёпки и пошёл из душевых прочь, выруливая к собственному шкафчику. — …бал я всех этих фигуристов! Хоккей — спорт, остальное на льду — это херота! Попов нахмурился, но показываться на глаза агрессивному незнакомцу не торопился. Как говорил ему с неизменным подзатыльником тренер: поспешишь — людей насмешишь. А тут не только насмешишь, но, возможно, и отхватишь по самые не балуйся. Фигурист вытер с кожи блестящие бусинки воды, неторопливо надел трусы и облачился в спортивные штаны, влез в серую толстовку и уселся на лавочку зашнуровывать кеды, попутно слушая разговор зашедших в раздевалку мужчин. — Обещали же каток в наше распоряжение! Любительская, мать его, сборная, где нам ещё тренироваться? Этот чмырь любой каток страны может попросить, хули ему надо? — Тох, послушай, раз обещали — будет наш. Всего месяц потерпеть. До кубка всё равно ещё полгода. Наша задача тренироваться, а остальное, знаешь… — Поз, ты меня не слышишь, что ли? Я этим индюкам в трико — и ему в особенности — уступать не собираюсь! Арсений зашнуровал кеды и выпрямился одним резким движением, точно пущенная из лука стрела. Он дышал тяжело и часто — правая рука выстукивала по бедру пьяную чечётку, а срыв был близок как никогда. Попов сжал руку в кулак и сунул в карман — показывать свои намерения вот так сразу фигурист не собирался. Он вышел из-за ряда шкафчиков медленно, как крадущийся хищник — и замер чуть поодаль от хоккеистов. То, что это были они, сомнений не было никаких — по огромной сумке с формой у каждого и клюшки, прислонённые к стене. — Я случайно подслушал ваш разговор, — протянул Арсений с такой интонацией, будто это они были виноваты в наличии у него ушей. Один из двух хоккеистов обернулся — высокий, зараза, в плечах косая сажень и взгляд обжигающе-злой. — И никак не могу понять, чем вы лучше тех юных фигуристов, которые выкладываются на катке каждый день? — Попов наигранно задумался, склоняя голову к плечу. — Да потому что мы будущее страны! — будто выплюнул Тоха. — Мы молоды, перед нами все дороги, Арсений Сергеевич, — прошипел хоккеист, сощурившись. Фигурист отшатнулся, словно от пощёчины. В голове набатом стучало одно лишь слово — «молоды». Конечно, зачем вам опыт, практика, медали в арсенале, если вы «молоды». — Не забывайся, щенок, — прорычал в ответ Попов, напрягаясь, словно перед прыжком. Каждая мышца — толстый канат, только тронь — и лопнет, хлестанёт свободным концом до крови, до мяса. — Ты здесь никто и звать тебя никак, а хоккеистов на этом катке четверть века не было. А через месяц — и не будет больше. В воздухе повисло ощутимое напряжение — обе стороны знали, к чему ведут, но и оба знали, чем это чревато. Для фигуриста фасад попортить — почти приговор, тогда как хоккеистам терять было нечего: лицо вечно спрятано за маской, а даже если и не спрятано, то им прощали отсутствие зубов и общую страхолюдность. Как эти оттопыренные уши у него в шлем влезают?.. — Послушай, заднеприводный. Твоё время — прошло. Признай, — Тоха сделал шаг вперёд и ткнул Арсения в грудину своим непропорционально длинным пальцем. Больно — но уже едва ли ощутимо, потому что Попову глаза заволокла красная пелена, и он сейчас бросится на него, точно бешеный пёс. Было уже такое — и газеты о таком тоже писали. Потому и «русский дьявол». А дальше словно резьбу сорвало. Арсений ударил с оттяжкой, сочно, неожиданно — чужие зубы клацнули друг о друга, на скуле красным налился след. Хоккеист на увещевания друга даже внимания не обратил — сжал свои паучьи пальцы в здоровенный кулак и вмазал в ответ, только бил не сбоку, а снизу, в челюсть, Попов едва язык не выплюнул. Тот, что пониже, попытался его оттащить, но Тоха — Антон — только рыкнул что-то злое, такой же безумный, как взбесившийся фигурист, и отмахнулся, хватая Арса за грудки и с размаху прикладывая спиной к железным шкафчикам. Под лопатку впился выпирающий замок, да ещё и затылком приложился — но это Попова едва ли отрезвило. Прижатый за руки к шкафчикам, фигурист попросту дёрнул коленом, заставляя хоккеиста сложиться пополам — а потом схватил за голову, приложил к старой травме с размаху: на серых штанах остались алые пятна крови. Кровь для хоккеиста — что красная тряпка для быка. Антон пошёл в ответную атаку молча, даже не пытаясь утереть хлещущую из сломанного носа кровь — алая дорожка прочертила путь через губы, подбородок, закапала вниз, на белую футболку — в этот же момент хлопнула дверь раздевалки, друг хоккеиста ушёл искать помощи. — Ублюдок, — скрипнул зубами парнишка, зло скаля зубы в алых разводах. И ударил раньше и сильнее, чем Арсений опомнился. Во рту резко стало солоно и горько, голова закружилась от нежданной драки. Но важнее то, что этот безумный дуболом выбил ему зуб — Арсений сплюнул клык на ладонь, зажимая его в кулак. Фигурист вскинул обезумевший взгляд и готов был уже вцепиться зубами в шею Антона, как дверь распахнулась с громким хлопком — оба непроизвольно повернулись на звук. В проёме стоял разъярённый Добровольский, но Поза видно не было. — Если вы оба не прекратите, я этот чёртов каток конькобежцам отдам! -- И вот сейчас Арсений сидел дома, прикладывая к ноющей челюсти замотанные в полотенце замороженные брокколи. Выбитый клык, как напоминание о собственной глупости, выложил на стол и пялился на него уже с полчаса, пока ждал Серёгу. Сам на себя в зеркало смотреть боялся — этап Гран-При должен был состояться чуть меньше, чем через месяц, а он вот так изукрашен. На самом деле, Арс был даже благодарен парнишке в очках со странной кличкой «Поз» за то, что тот притащил не тренеров, а Добровольского. Алексей Иванович за драку его бы точно по головке не погладил. Вот только интересно, на каток этот бритый под скинхеда мальчишка тоже в очках выходит? А если нет, то как понимает, где свои, а где чужие? «Не теми вопросами задаёшься, Попов!» В дверь даже звонить не стали — только щёлкнули замком. Серёга знал, что если Арсений просит его приехать, то квартиру не запирает, потому что на деле катастрофически ленивый и не соизволит поднять свою царственную задницу ради пары метров до двери, чтобы открыть её другу. — Ну и что ты устроил? — Матвиенко зашёл на кухню минутой позже, устраивая пакет с продуктами на полу возле холодильника. Арсений повернулся к нему и отнял ледяной компресс из овощей от лица. — Сказочный долбоёб, — протянул Серёга, разглядывая друга. — И где история о том, кто тебя так разукрасил? — Я хоккеистов встретил. — Та-ак, допустим. А что вы не поделили? — поинтересовался Матвиенко, возвращая чужую руку с компрессом обратно к лицу и разглядывая выбитый зуб на столе. — Точно, не рассказал же, — поморщился фигурист, поднимаясь со стула и щёлкая кнопкой чайника. — Добровольский больше платить аренду не может, должен был каток отдать хоккеистам. Но я его уломал, попросил дать мне месяц на сборы ещё одной секции фигуристов — а в раздевалке наткнулся на тех самых интервентов. — И вы вздумали решить вопрос дедовским методом? — хмыкнул Матвиенко, принимаясь доставать нехитрый продуктовый набор из пакета. — Иногда я сомневаюсь, что ты человек южных кровей. — Иногда я сомневаюсь, что ты питерский интеллигент, — парировал Серёга, прекращая шуршать пакетом. — Я тебе вон фруктов притащил, жри на здоровье. Оно у тебя, как выяснилось, подкошенное. Во я угадал, да? — Завянь, будь ласка, — поморщился Попов. — Я иммигрант поневоле, Питер у меня в паспорте и в крови. — А живёшь ты в Москве, место занимаешь, — хмыкнул Матвиенко, доставая из шкафа две кружки. Щедро сыпанул заварки прямо в них, не утруждая себя поиском чайника или ситечка — осядет на дно, так попьют. Арсений закатил глаза и принялся возить зуб по столу, задумчиво трогая языком кровящую ямку в челюсти. Вкус мерзкий, оповещающий об опасности — это на генетическом уровне ещё вшито в подкорку было — но перестать щупать склизкое дупло в десне Попов не мог. Надо будет к стоматологу заглянуть, а потом ведь ещё имплант ставить. Теперь на Гран-При не поулыбаешься во все сохранившиеся на данный момент двадцать семь зубов — четыре штуки, якобы отвечавшие за мудрость, Попов удалил ещё до двадцатилетия. — Ты в курсе, что это выглядит довольно странно? — протянул Серёжа, поставив перед другом чашку с чаем. — Выбросил бы его. — Нет, я из этого кулон сделаю, тебе подарю. В период нищеты продашь на аукционе и обеспечишь себе безбедную старость. — Ох, ты так обо мне заботишься, — мужчина вытер воображаемую слезу. — Но как-нибудь перебьюсь. Серёга отпил из кружки, отплевавшись от заварки, и уселся за стол напротив новоявленного гопника. — Ты же сам прекрасно знаешь, чем это всё заканчивается, Попов. Прошлого раза мало было? — Матвиенко качнул головой. — А секция? Где ты возьмёшь тридцать человек за месяц? Возомнил себя Джеком Воробьём? — А может и так — о качестве юных фигуристов никто не говорил, — Арсений оскалился, запоздало вспоминая о том, что теперь такая улыбка у него выходит не обворожительной, а скорее мерзкой. Так загадочно вам может скалиться бомж на Белорусском вокзале, протягивая грязную чашку с мелочью на дне. От сравнения Попова передёрнуло, и фигурист разочарованно скис. Матвиенко усмехнулся, глядя на притихшего друга — картина удивительная, редкая, такое стоит запечатлеть на плёнку и потом пересматривать на досуге, просто чтобы знать, что Арс — тоже человек и умеет не только злиться. — Фасад тебе, конечно, попортили, — протянул Серёга, пододвигая к другу нетронутый чай. Уж кто ему проел плешь по поводу формы да внешности, как не фигурист. Порой разговоры Попова походили на нытьё проститутки, и Матвиенко засомневался бы, если б не видел всех его выступлений лично. Столько пахать на тренировках — времени на торговлю телом в иной плоскости попросту не останется. — Сам вижу, — отмахнулся Попов. — Но руку тому парнишке я бы, конечно, пожал. Ты таким тихим уже давненько не был, — Серёга подвинул пальцем выбитый зуб, с интересом разглядывая продолговатую кость молочного цвета. — Не трогай, — нахмурился Арсений, придвигая клык к себе. Матвиенко усмехнулся и пожал плечами. Вот уж у Попова анархия в царстве тараканов в голове творится, сил нет! Однако — без него было бы в разы скучнее. И как же славно, что сослагательного наклонения история не знает. — Так что там с детьми, господин Харви? — Серёга поиграл бровями. — Хватит мне намекать, не интересуюсь я детьми. Мне почти тридцать, а, — Арсений закатил глаза, доставая из заднего кармана джинсов мобильник. — Достань лёд из морозилки, пожалуйста. Серёга приподнял бровь вопросительно, но морозилку открыл — вынул оттуда лоток с замёрзшей водой, протянул другу. Арсений перевернул формочку, стукнул об стол, вытряхнув на столешницу кубики льда. — Держи, — фигурист протянул другу мобильник, а сам соскользнул со стула и сел перед столом на корточки, да так, чтобы сверху торчала только верхняя часть лица. Матвиенко сфотографировал своего ебанутого друга с горкой льда перед лицом и протянул мобильник обратно. Арс сбросил кубики на тарелку и выкинул в раковину: растает — исчезнет. — И ты мне расскажешь, в каком перформансе я сейчас поучаствовал? — Это инсталляция, — сморщился Попов. — Я же тебе объяснял, Серёг, ну что ты как этот, — словарный запас Арсения стремительно деградировал, пока он подыскивал нужные фильтры на фотографию. — Да-да, я помню, насрать под дверью и позвонить — инсталляция, — проворчал Матвиенко, заглядывая к другу через плечо. — Так каков план? — Сейчас загружу фотографию в соцсеть и подпишу, что набираю группу под личным руководством. Количество мест жёстко ограничено и далее по списку. — Создаёшь дефицит там, где его нет? — Понахватался у тебя, — хмыкнул фигурист, выкладывая пост и блокируя мобильник. — Так думаешь, на это правда клюнут? — На мою мордашку клюют уже лет двадцать как, Серёг. И в этот раз Попов не врал.