Мешки с динамитом

В большинстве случаев люди винят судьбу в том, что с ними случается. Они её не очень жалуют — и это взаимно. Люди — мудаки, и судьба тоже стремится напакостить им в ответ, и это превращается в замкнутый круг. Помните легенду об Уроборосе? Огромный древний змей, кусающий свой собственный хвост и замыкающий мир в круг. Символ бесконечности и цикличности бытия: за осенью придёт зима, весна, лето — а потом снова осень, за чёрной полосой придёт белая, за смертью всегда следует жизнь. Огромный пугающий змей, который гонится сам за собой — или же охраняет наш хрупкий мир от разрушительного влияния чего-то нам недоступного? Даже Юнг в своей психологии его рассматривал — правда, уже не как олицетворение бесконечного бега времени, а как совокупность саморазрушения и созидания в одном. Без смерти — нет жизни, без падения — нет полёта. И если любовь — полёт, а человек — не птица, то падение неизбежно. Арсений часто падал. Лёд учит смирению, ломает гордость, но заставляет подниматься из раза в раз и пробовать снова. Если что-то не получается сразу — нужно пытаться. И, казалось бы, человека с такой сильной психологической установкой бытовые проблемы пугать не должны были, однако Попова — пугали. Все взаимоотношения с людьми выстраивались на шаблоне максимальной отстранённости, не считая бабушки и тренера — Серёга входил в промежуточную касту, а вот Шастун каким-то образом неосознанно скакал туда-сюда, не желая оставаться на одном месте надолго. Арсения это даже не раздражало — удивительно! Попов не понимал только, почему за две недели до Гран-При на его мобильнике каждое утро красовалось до десятка пропущенных от Шастуна, а видел он на тренировках только Алиску — девочка приходила посмотреть на то, как Попов прыгал, взлетал и крутился. И ни разу возле спорткомплекса Арс не наткнулся даже на смутные признаки того, что Антон здесь вообще был. Арсений готов был признаться в том, что ему чертовски хотелось бы вредного хоккеиста увидеть. Но вслух он такое не сказал бы никогда. Даже когда от желания грубо дёрнуть за руку суставы выкручивает и судорогой мышцы сводит, когда сердце бьётся так, что кажется, будто сейчас не выдержит и лопнет, когда по коже бегут мурашки только от звука чужого голоса… Когда ты смотришь, как человек просто с друзьями общается, и тебе так сложно уговорить себя на то, что ему с другими людьми говорить можно и нужно, что одного тебя ему попросту не хватит — и сложно только потому, что не хочется, чтобы кроме тебя он улыбался кому-либо ещё. Арсений хотел, чтобы его любили, но никогда не хотел любить. Это свалилось ему на голову и контузило — так бы втрескаться в школе, в лагере, на худой конец — в институте, но не когда тебе уже под тридцать и кризис среднего возраста ближе, чем светлое будущее. Он никому со своей любовью не нужен, и Попову вспомнилась легенда об Уроборосе. Время циклично — и если оно развивается по спирали, то Арсений сейчас опять на том витке, когда его чувства предназначены тому, кому они нахрен не сдались. Потому что это точно ненормально — желать бросить к ногам человека весь мир и одновременно у всех этого человека отобрать, заклеймить, пришить к себе поплотнее. Попов протаскался в прострации все две недели до Гран-При, тренируясь на автомате, едва ли общаясь с Серёгой и огрызаясь на зачастившего в комплекс Белого. Он даже улыбался порой мучившей его Алиске — девочку он уже полюбил точно родную дочь. Да и как не проникнуться очаровательно талантливой девчонкой, которую так приятно баловать — даром, что не полезно. Младшая Шастун не упоминала брата даже мимоходом — дети обычно склонны рассказывать про то, как родственники накосячили, сожгли яичницу или уронили в ванной стаканчик для зубных щёток, но нет. Как будто Антона никогда не существовало, исчез бесследно, провалился сквозь землю, стерев за собой все возможные следы, и спрашивать сам Арсений не хотел, даром, что любопытство — и не только оно — сжигало его изнутри. И даже сегодня перед уходом в раздевалки он увидел Алису возле ограждения, улыбнувшуюся радостно и махнувшую ему рукой. Попов улыбнулся в ответ и качнул головой в сторону трибун, не увидев никого из сопровождающих: ни родителей, ни старшего брата. «Ты правда думал, что он придёт? Ты же пустая трата времени, Арс». Попов одевался медленно, растягивая привычный ритуал до неприличного, — шнуровал коньки плотно по ноге, запоздало проверял заточку, натягивал сверху штаны, раскатывая по ноге педантично, стараясь не смотреть на бандаж на правом колене. Под плотной телесного цвета повязкой вязь из шрамов — строгое напоминание насмешливой судьбы о том, что нос слишком высоко задирать вредно. Верхняя часть костюма — чёрная «рубашка» и багровый «пиджак», между полами которого протянулись витые шнуры под золото. На плечах — эполеты. Король рухнувшего государства правит развалинами собственной жизни. Арсений разогнулся рывком, зажмурился и качнул головой: у него ни одного талисмана с собой, даже пресловуто счастливых вещей нет. У него из амулетов — только он сам. У него даже посвящать программу снова некому. Потому он опять посвятит её самому себе. -- …Арсений вышел на каток, мягко выплыл на середину, опустил взгляд и замер на месте, смиренный и сдавшийся. Правая рука к левому плечу, левая рука вытянута вдоль тела. Но как только заиграла музыка — над катком разлилась громкая, уверенная мелодия — он вздёрнул подбородок и посмотрел на трибуны насмешливо. Яркий луч света сверху прятал людей за мутной белёсой дымкой, но огромную толпу Арсений видел ещё до выхода на лёд. Теперь — воображение дорисовывает. Все хотят править миром, а Попов хотел, чтобы этот мир носил его на руках. Обычно музыку со словами в короткую программу не ставят — судьи воротят носы, сами давно уже не в состоянии прыгать так же легко — да и отвлекает. Но Арсению всегда было плевать: если музыка подходила под заданную тему и звучала именно так, как нужно, Попов подстраивал под неё всё выступление. «men need a man would die as soon out of the light of a mage’s moon» Арсений взлетел в прыжке, приземлился тяжело и тут же ускорился — зал взорвался аплодисментами и одобрительным свистом. Ради этого, чёрт возьми, Попов и катался — ради обожания толпы. А сегодня он даже и не пытался никого в этой толпе высматривать — заставлял себя следить только за движениями рук-ног и искристой крошкой льда под лезвиями коньков. Судей не слышно, и результатов Попов пока не знал — в эти короткие пару минут он был наедине со льдом, разве что виски не хватает. Расслабится он вечером — выдохнет, полежит, выпьет, но сейчас — сейчас об этом думать даже преступно. И он в своём багряно-вишнёвом костюме с чёрными брюками летал надо льдом птицей. Последний прыжок был лишним. Четверной Риттбергер в конце программы — выбор человека, извилин лишённого напрочь. Всё равно, что в прыжках с трамплина на третий день тренировок съехать с семидесятиметровой вышки. Арсений оттолкнулся от истерзанного собственными коньками льда и раскинул руки в стороны на манер крыльев — багряные рукава костюма едва ли были похожи на белые перья, но и чёрный низ мало напоминал одеяние райских посланников. Попов приземлился на обе ноги — и замер, продолжая катиться по инерции, чувствуя, с какой силой остро болит правое колено. Не рухнуть бы — но и двигаться уже нет сил. Он своё отлетал. Арсений осел на лёд, как только музыка закончилась — по катку, как в дурацком кошмаре, расползалось алое пятно, даром что штаны на сей раз были не белыми. Фигурист откинулся спиной на лёд и лёг, закрывая глаза, — даже через сомкнутые веки свет софитов слепил. Яркие белые пятна — иди на свет, там тебя ждёт что-то несравненно лучшее, потому что здесь тебя ничего не держит. Всё кончено. Звук доносился глухо — будто Попов нырнул под воду. И выныривать не хотелось. —…Сеня, Сеня, что с тобой? Попов, какого хрена?.. — Арсений Сергеевич! —…новый рекорд оказался финальным в карьере прославленного фигуриста… Попов слушал это всё будто бы со стороны, словно к нему это никакого отношения не имеет — он сейчас встанет и поедет дальше. И колено не болит вовсе, даром, что пальцы к ткани костюма липнут, если притронуться, и всё испачкано в багрянце. Арсений растёр кровь между пальцами, не открывая глаз, и соскользнул в беспамятство, чувствуя только то, как успокаивающе лёд холодит лопатки. Прямо как чёрная кладбищенская земля. «Такие звёзды падают не каждый день. Загадывайте желания».