Воронёнок Росио

      Альберто терзал гитару. Это была старенькая, расстроенная и раздолбанная гитара, которая в лагере жила уже с незапамятных времен. На отрядных вечерних посиделках у костра неизменно кто-то тренькал на ней в силу своих умений. Песня, которую пел Берто, была незнакомая. Что-то вроде баллады: Коль случайно пришел ты на берег реки, Лучше мимо скорей поспеши. Каждый год, каждый год, чья-то смерть отдает Мне тепло человечьей души. Каждый год, каждый год, чья-то смерть отдает Мне тепло человечьей души. - Это про кепли, - со знанием дела сказал Арно, - в Сэ все занют эту легенду. - А в Надоре нет, - отозвался Дик. - Да что вообще в вашем Надоре знают? – хмыкнул Анатоль. Но тут неожиданно за Ричарда вступился Эстебан: - Ну и что? Человек с севера не обязан знать южные легенды. Впрочем сколько ни есть, Любопытных не счесть, Кто хотел бы увидеть меня. Кто тогда не смирил знанья глупого пыл, Тот не дожил до этого дня. Кто тогда не смирил знанья глупого пыл, Тот не дожил до этого дня. На них зашикали. Всем было интересно слушать Альберто. Он же, не обращая ни на кого внимания, пел дальше: Кто добраться хотел до сокровищ моих На земле тех не видно давно Кто был жаден и лих тот навеки затих, Тот грызет каменистое дно Кто был жаден и лих тот навеки затих, Тот грызет каменистое дно. У Дика всегда было хорошее воображение. Он представил себе утопленника, который вцепился зубами в камень на речном дне, и аж мурашки побежали по спине. И не знаю я сам, что предскажет тебе Шепот черной прозрачной воды. Птиц не видно нигде, может в быстрой воде Этой ночью окажешься ты... Птиц не видно нигде, может в быстрой воде Этой ночью окажешься ты...       К вечеру, как раз незадолго до отбоя, Эстебан подошел к Ричраду, будто приятель. - А ведь правда это всё – по келпи-то. - Что правда? – сумрачно поинтересовался Дик. Он не слишком-то доверял наглецу Колиньяру. - Они ведь утаскивают на дно реки. Но это в том случае, если подойдешь слишком близко или сам верхом захочешь сесть. А издали посмотреть-то можно. Я, когда жил летом у дяди в Эр Сабве, видел у реки келпи. - А может, это была черная лошадь? - Лошадь в человека превратиться не может. А вот келпи – запросто. Только человек выглядит как утопленник. Волосы мокрые, весь в тине. В полнолуние появляется. Полнолуние как раз время такое… На небе сияла полная круглая, как блин, луна. - Это я знаю. В Надоре считали, что именно в полнолуние волки в человека превращаются. - Ну вот, видишь, - почему-то обрадовался Эстебан, - значит, и келпи тоже увидеть можно. Так, слово за слово, они очутились у калитки, ведущей к реке. Лагерь был неподалеку от речушки, где глубина была по грудь или по шею в глубоких местах. А уж на специально оборудованной купальне и вовсе по пояс. Калитка была закрыта. - Не беда, мы же ненадолго, сейчас вернемся. Эстебан легко перемахнул через забор Дик, словно завороженный, полез следом. Так вдвоем они пошли знакомой дорогой, которой ходили ежедневно утром и иногда после полдника. И тут…. Из зарослей у воды показалась сгорбленная фигура. При тающем свете летнего вечера было видно, что это «нечто» обмазано глиной, а волосы всклокочены. «Оно» медленно двинулось к Дику, который от ужаса словно остолбенел. А Эстебан, зло расхохотавшись, толкнул его в объятья Твари. Которая тут же схватила его за рукав футболки. Рванувшись изо всех сил, Дик высвободился и помчался прочь по дороге, ведущей в лагерь. Кричать не мог – горло, будто сдавил тугой обруч. Сзади мерзко захохотали.       Потом Дику было стыдно вспоминать – не то, как он бежал, сломя голову, а то, как он пошел следом за Эстебаном. От Росио он не утаил своего позора. И смысл было таиться – Эстебан и Анатоль растрепали всем, как позорно бежал от «келпи» Ричард Окделл. А чудовищем оказался Северин Заль. Всего-то и надо было спрятаться в зарослях у воды, предварительно обмазавшись глиной. - Идиоты, - резюмировал Росио, - ты не огорчайся, неудачи бывают у всех. И если каждый раз с ума сходить от этого, никакого ума не хватит. А про келпи в Кэналлоа легенды есть, я тебе расскажу - если захочешь. - Разумеется, захочу. И тогда Ричард улыбнулся.