Мотылёк.

      Я тут говорю-говорю, а вы меня вообще слушаете? Ну, раз уж так, сядьте еще поудобнее, потому что рассказ мой действительно долгий, как вы думали? Два парня, которые клонятся к своему закату с одинаковой скоростью, хоть вы этого еще не понимаете. Делайте ставки, я надеюсь, вы поставите на правильного человека, на того, кто должен умереть в этой истории. Это похоже на одно известное пророчество: «Они не могут жить, пока жив другой.»       Не то чтобы у него часто случались рецидивы, но да, иногда он блевал от отвращения к себе, которое выражал через безудержное поглощение еды, пока не станет плохо, пока желудочный сок не выльется в носоглотку, заставив то ли прокашляться, то ли чихнуть. А потом снова есть-есть-есть, пока не станет плохо, пока история не повторится вновь.       И эта ночь стала одним из таких рецидивов, когда он срывался на себе как мог. Всю жизнь Тедд проводил на гильотине, причем на гильотине ужасно расстроенной и старой. Когда палач отпускал веревку и накатывал ужас от грядущей казни, лезвие постоянно застревало и его поднимали вновь, чтобы опять попытаться отрубить ему голову. В постоянном ожидании касания лезвия, в постоянном напряжении жил он, скрываясь за маской успешного исполнителя. Все проблемы, все его неудачи казались фатальными, он выл ночью, сжимая в кулаках простынь от почти физической боли, отвращение к себе было самым ярким его чувством.       В эту ночь одинокий в своей чудесной большой квартире он стонал на кровати, пытаясь все же сдержаться. Его лицо было перекошено так же, как и внутренний мир. Тедд был больше похож не на загнанного зверя, чьим описанием обычно пользуются авторы, когда хотят описать крайнюю степень безысходности, нет. Он был похож на больного, чей зуд, чьи мучения прорывались через кожу, и в попытках облегчить себе участь этот больной пытался разорвать себе живот, расчесать старые раны, чтобы выпустить всю боль. Но вы же понимаете, что ему не станет от этого легче?       Понимает и он, но желание вспороть себе артерии не угасает, ему это кажется спасением, а от этого «спасения» его пока удерживает разум. Это вполне естественно — он не может справиться со своим мозгом, он не сможет до него добраться и единственное, на что он может влиять — это его физическая оболочка. Но мы отвлеклись. Тедд сегодня репетировал, потому что, да, его взяли в тот мюзикл. Что же плохого? Парень все думал, что выехал не на упорстве и мастерстве, а на природных данных. В этом была толика правды — вы бы видели глаза Чонсли, который прекрасно понимал, что он может хоть порвать себе гортань в своих ежедневных репетициях, но Тедд только разомнется и его связки сами выстроят ту нужную ноту, которой не хватает судьям. И разум нашего молодого человека разогнался до программы самоуничижения с невероятной скоростью и довел до масштабной истерики, до глобальной перестановки всех жизненных принципов. Ему было мало того, что он «ничего не представляет из себя в искусстве». Он «должен был» обладать заурядным и примитивным мышлением, он был «обязан» превратить каждый небольшой изъян своего лица в ужасный порок, чтобы было основание для увесистого и чудесного в своей категоричности слова — «урод». Часами Тедд раскачивался перед зеркалом, наказывая себя за ту «неудачную» репетицию, он чувствовал наслаждение от своего наказания, родственное с тем облегчением, которое чувствует человек, который искупил свою вину сполна. Правда, Тедду все было мало — он искупал свои несуществующие грехи всю ночь, пока не заснул от бессилия, несмотря на головную боль.       А утром, которое началось с будильника, он сотню раз себя проклял за то, что поддался искушению уничтожать себя, потому что крайний недосып и продолжившаяся мигрень дали о себе знать, а между тем ему стоит побеспокоиться как бы не опоздать на очередную репетицию.       Ему нужно было привести себя в порядок, скрыть остатки ночной слабости. Он просто на автомате зашел в ванну и запустил утренний алгоритм. Сначала помыться, разглядывая свое тело, ощупывая его складки, недовольно бурча под нос самоуничижающие реплики, нужно было попользоваться дезодорантом, уложить волосы в прическу «пай-мальчика». Косметика была самой важной составляющей ритуала, ведь нужно было выбрать подходящий крем и консиллер* чтобы скрыть синяки и красноту, аккуратно подвести глаза, чтобы смотрелось так, будто Тедд без макияжа, проверить брови — все ли в порядке? Не забыть про губы — нанести в середину чуть красной помады и слегка размазать, чтобы они стали более невинными и пухлыми. Подобрать костюм было вовсе не трудно. Вот и готова внешняя оболочка, которая покажет, что у него все хорошо, что он успешен и уверен в себе, он готов бороться и работать для своей цели, во имя своей роли.       Выйдя на кухню, он пожалел, что не живет с родителями, потому что на завтрак ничего не осталось, а когда ты «развлекаешься» моральным уничтожением себя — не до еды. Парню ничего не осталось, как поджарить два ломтика хлеба, намазав их сыром, проглотить, и на большее он не был способен. Чай он пил впопыхах уже в прихожей, когда одной рукой держал чашку, а другой натягивал туфлю. Слишком мало времени! Забрав ключи и бумажник с тумбочки, он выскользнул из квартиры.       Машина завелась сразу, ибо только что с мастерской. Ее равномерное урчание чуть успокоило Тедда, а когда она повел по шоссе, аккуратно и плавно выводя повороты — то на душе стало совсем хорошо. За время дороги он успел повторить текст и вспомнить, как, собственно, исполнять свою партию. Правда, когда он подошел к двери вокальной студии, то вся его подготовка обрушилась, как карточный домик, и заявился Тедд на занятие уже в холодном поту от внезапной паники. Что не укрылось от кураторши. — С вами все хорошо? — строгая на вид девушка, странно молодая для своей должности, прошлась взглядом по фигуре парня, что заставило его еще больше занервничать. Силой воли он не кинулся к зеркалу осматривать себя, гадая, что же в нем выдавало больного человека, у которого что-то «не хорошо». — Вы так бледны, вы точно сможете отработать репетицию?       Ким нервно улыбнулся и как можно энергичнее закивал головой: — Конечно, все в порядке, я бы предупредил, если бы заболел.       Краем глаза он узрел Чонсли и они встретились взглядами. Один был доброжелательным и извиняющимся, а другой немного злобный и презрительный. Ничего не предвещало того, что его друг так себя поведет, так в чем же дело? Но когда Тедд снова посмотрел в его сторону, то увидел дружелюбное лицо и приветливую улыбку. Он настолько нервничает, что видит в друзьях — врагов. Ужасно.       Весь состав потихоньку подтягивался к началу, пока Холл задавался вопросами о своих галлюцинациях. Или не галлюцинациях? Собственно, это и было вопросом. Ну да ладно, пора вставать вместе со всеми, но вдруг парень увидел интересную картину: кураторша и Чонсли мило болтали в сторонке, если бы Тедд не знал своего друга, он не удивился бы этой сцене, но он был хорошо знаком с тем мечтательно-влюбленным выражением лица, которое узрел сейчас. Про девушку же сказать было нечего — она стояла спиной. В душе Тедд понадеялся, что у друга все сложится и, улыбнувшись своим мыслям, он прошел мимо.       Вскоре и те двое почтили группу певцов своим присутствием. Было уговорено, что участники мюзикла распоются дома, либо же где-нибудь в сторонке перед репетицией, чтобы не тянуть время. Всем раздали копии сценария. Тедд опять начал нервничать, он пытался найти взглядом друга, но он видимо затерялся где-то на заднем плане со своей второстепенной ролью. Пока другие исполняли свои партии, Холл пытался следить за ходом постановки и одновременно все же искать Чонсли. — ТЕДД!       …но он явно не был предназначен для исполнения двух дел одновременно. — Извините… — Мэй, еще раз последнюю реплику. Тедд — соберись.       Девушка перед ним снисходительно и приветливо посмотрела на Кима прежде чем повторить конец своей партии. Ее удивительно чистый и приятный голос полностью соответствовал ее имени, всего на одной строке он стремительно поднялся вверх и как будто пикирующая птица упал до низкой ноты, которую и должен был сразу подхватить сам Тедд. Он теперь был сконцентрирован на своей роли и с трудом, борясь с волнением, но исполнил незамысловатую, приземленную часть партии. При должных условиях и если бы Холл спал ночью, а не предавался депрессивным рассуждениям, его голос всегда был надежной опорой любой постановки, некой базой, на которую накладывают и специфические басы, и трогательные сопрано. Именно из-за этого парень прошел прослушивание и не прошел Чонсли, но сейчас работу Тедда можно было оценить как « в пол силы», по крайней мере, она так звучала. Скривив лицо, кураторша «проглотила» эту «отмазку» и пошла по сценарию дальше.       Мюзикл, кстати, ставили по пьесе одного начинающего автора из Германии. Для более легкого восприятия, над произведением этого писателя работала целая группа из мастистых профессионалов своего дела и было решено переделать пьесу под мюзикл, адаптировав ее под Россию. Постановка получалась масштабная с самого начала. Ее адаптировали лучшие певцы и авторы текстов, а декорации создавали самые умелые бутафоры и художники. Сам же мюзикл должен рассказать историю скандинавской любви, которая пытается выжить в холодных и суровых землях на фоне войны и эпидемии. В общем, классика трагедии.       Будучи главным героем, Тедду откровенно нельзя было лажать, но за всю репетицию он сделал три грубых ошибки, отвлекся два раза и еще раз забыл текст. Ему постоянно мерещился презрительный взгляд друга и снисходительный — Мэй. Масла в огонь подливала и руководительница, которая не сдерживала себя, когда обрушивала праведный гнев на нашего страдальца. Наконец, сей ад закончился и Тедд первым поспешил удалиться, но его схватил за руку неясно откуда появившийся Чонсли. — Что с тобой сегодня? — снова мерещится какая-то глупость, будто злорадство плещется в глазах напротив, но нет — лишь искреннее беспокойство и сочувствие. — Я ужасно спал. — Снова эти твои… приступы?       Тедд не любил это слово. С ним все в порядке, просто он плохо выполняет свою работу и справедливо корит себя за это. Никакого отношения к приступам это не имело. По его мнению. — Все в порядке, мне пора идти, — он попытался выскользнуть из рук друга, но тот перехватил его за запястье. — Я знаю, что у тебя сегодня свободный день и мы можем заехать куда-нибудь или ко мне, посидеть, выпить чаю, успокоиться… — Со мной все хорошо! — лицо Тедда можно было назвать жалобным, он пытался убедить друга, что он абсолютно здоров, что он просто везучий разгильдяй, но знаете что? Сначала ему надо было уверить в этом себя. — Серьезно, оставь меня сегодня, тем более у меня планы на вечер. — Снова твои «увлечения»? — и этот прищур уж точно не был галлюцинацией. Чонсли никогда не был доволен личной жизнью друга. — Возможно, — Ким вырвался из захвата и удалился, он знал, что уж теперь друг не последует за ним — магия гомосексуальных упоминаний.       Но его ждали более срочные дела. На часа два Тедд смог заехать домой, успел отдохнуть, сменить одежду. Впервые за этот день он расслабился, а все из-за того, что он едет в то самое кафе к своему «увлечению». Как сказать… Может, это было всего-то одной страницей его жизни, а может, чем-то более серьезным, так что самое время поехать и выяснить.       Так что в заведении у дороги он был уже к вечеру. Атмосфера, которая уже стала родной, была нарушена буянящим клиентом, которого обсчитали на пятнадцать грамм, что можно было узнать из его крика: — Где ваша книга жалоб? Дай ее сюда, а как только подойдет старший администратор… — Нет у нас старшего администратора…- Хен закатывал глаза и чуть не плакал. — Я хочу видеть его или кто там у вас…       Хен устало потирал виски, забывая про рабочую этику. С этим клиентом он возился уже пятнадцать минут и он так его вымотал, что еще чуть-чуть и он этот рис в задницу ему засунет раскаленными чайными ложками. В прочем, он еще не настолько был зол. Книга жалоб, кстати, давно лежала перед великовозрастным дебилом, но кто бы смотрел. — Вы пока спорьте, а мне как обычно, — Тедд решил прервать монолог на секунду, потому что ему резко напомнил желудок, что он не ел весь день, а Хен уставился на него как на спасителя, потому что проблемный клиент наконец заткнулся и понял, что он здесь не единственный и есть на этой планете смельчак, которого не уволят за дерзкие выражения. — Тут обсчитывают человека у вас на глазах, а вы спокойно берете обеды? — У вас два оладушка с корицей и капучино. — Спасибо. А насчет вас — обвес менее чем на двадцать грамм не считается обсчетом. Хорошего вечера, — и пока тот глотал воздух, пытаясь что-то ответить, Тедд уже сел за столик и прекратил обращать внимание на эту суету. Оладушки.       Голодно. А еще надо было принять свои колеса, поэтому надо было поскорее поесть. Мужик вовремя заткнулся, бурча под нос, ушел, так и не записав ни слова в жалобную книгу, и так как Тедд сел почти напротив раздачи, он вполне мог беседовать с симпатичным кассиром. — Так ты выучил мои смены? — Да нет, это просто совпадение из-за графика, — человек, глотнувший кофе, становился другим человеком, а уж как примет свои лекарства, так вообще жизнь прекрасна. Потому он мог уклончиво отвечать, хитро улыбаться и смотреть прямо в глаза другому. Что-то ему подсказывало, что парень на раздаче из его «команды». Кстати, смена кассира подходила к концу, а значит, он может вполне присоединиться к нему за столик, получится почти свидание. Так и случилось — пришел сменщик и через несколько минут «увлечение» сидело напротив Тедда уже со своим кофе. Немо, который в принципе недолюбливал своего коллегу, теперь и вовсе смотрел на него убийственным взглядом, видя, как он заигрывает почти с незнакомым парнем прямо напротив раздачи. — То есть ты оперный певец? По тебе не скажешь, — Хен же чудесно знал его историю, но задавал вопросы, не вызывая подозрений. — Ну, что-то около того. Не знаю, я себя так не называю, — Тедд неловко замялся от такой, скажем, похвалы, и когда он снова поднял взгляд на собеседника — у того дыхание выбило. Настолько обаятелен был образ скромного певца, который не может назвать себя таковым, который сейчас понимает, что произойдет и осмеливается флиртовать с ним, облизывая пену с губ и в то же время, смотреть прямо в глаза, улыбаться, ворошить волосы, шутить двусмысленно… — Ты на машине? — Тедд расслабляет узел галстука. "Куда ты смотришь?"       А Хен давно смотрел на его пальцы, на шею, с выступающим кадыком. Он пытался представить что из себя представляет Тедд там… Под рубашкой. Под всем. — Нет. — Ну как же. Ладно, может тебя подвезти? — Холл встает из-за столика, подхватывает пиджак со спинки стула и небрежно закидывает его за плечо. От этого тонкий аромат с древесными нотками достигает Хена и тот забыл, что стоит ответить. — Где ты живешь? — настаивает тот.