Дедушка Мак и шесть

Как рассказал мне много позже, на следующий день и по секрету, Котя, мальчишки затащили нашего слабо упирающегося гостя на кухню, как был, в ветровке и кроссах, почти силой, не слушая возражений и не дав раздеться и разуться, запихнули на стул между окном и холодильником, пошептались, ставя греться чайник и споро заставляя стол чашками, вазочками с земляничным вареньем, печеньем и конфетами, постреляли загадочно глазками и неожиданно исчезли всей стайкой. Остался, за хозяина, один Котя. Я подоспел к почти закипевшей воде. Почтальон-омега сидел в несколько напряженной позе, с выпрямленной спиной, крутил между ладонями пустую чашку, очки на его носу смущенно поблескивали. При моем появлении он нервно отодвинул посудинку, так, что ложечка неприятно громко звякнула о фарфор, и уставился на меня снизу, сквозь стекла, изучая и спрашивая. Мы оба испытали крайнюю неловкость. Первым опомнился все же я. — Здравствуй-те, — мой голос прозвучал хрипло и напряженно, к тому же сорвался в конце. Честное слово, хуже подростка на первом свидании… «Улыбнитесь! — мысленно страстно возвал я к омеге в повисшей между нами тишине. — Улыбнитесь, и мне сразу станет легче!» И тот словно услышал. И улыбнулся, ободряюще и открыто. И мне сразу захорошело, будто живой водичкой в лицо брызнули. — Меня зовут Мак, — представился я, широко осклабившись в ответ, шагая навстречу этой солнечной очкастенькой улыбке и аккуратно принимая для пожатия протянутую гостем руку, с крупной широковатой кистью, сильную даже на вид и без колец-украшений. Мои пальцы скользнули по ладони омеги и ощутили кончиками небольшие уплотнения мозолей. Тот не спешил отнимать руки обратно. — Очень приятно, — мурлыкнул. — А меня Мишель. Вот и познакомились, пожалуй. Теперь можно и чайку? Я напрочь пропустил момент, когда Котя за моей спиной снял с газа кипящий чайник, сделал нашему гостю большущие многозначительные глаза, выскользнул прочь и аккуратно прикрыл за собой дверь — полностью утонул в улыбке Мишеля. Лишь этот омега сейчас имел для меня значение… Я не совру вам ни полсловечка, утверждая, что понятия не имею, сколько именно мы с Мишелем провели вдвоем на кухне. Возможно, час и даже больше. Омега оказался потрясающе интересным, разносторонне развитым собеседником, умеющим задавать нужные вопросы, а еще, в сто крат важнее, выслушивать на них путанные пространные ответы, не перебивая и не теряя терпения докопаться до истины. Что мы только не обсуждали… И работу, и детей, и книги с фильмами, и классическую музыку, даже принципы выращивания рассады огурцов и куриный корм. Говорили, говорили, прерываясь лишь на глоток чая или кусочек печенюшки, и никак не могли наговориться. И никто из моих многочисленных и не успевших позавтракать домочадцев в это время на кухню не сунулся. Понимали, пусть и голодные — у деда неожиданно личная жизнь проклюнулась, не мешали. В который уже раз я вам, сейчас, сообщаю, что они у меня умницы и сущее золото, и я обожаю их всех по одному и скопом безмерно и безумно? Не помню. Ладно, замнем для ясности. Мне семьдесят два года. Имею право и подзабыть местами. Склероз. Расстались мы с Мишелем очень тепло, я ужасно не хотел его отпускать и проводил, вместе с велосипедом и почтальонской сумкой, до дома. Напоследок, уже у калитки, омега позволил мне поцеловать ему руку и обещал, что мы обязательно этим же вечером, когда стемнеет, увидимся снова, назначив местом нашей встречи укромный уголок со скамейкой у речки. Я вернулся назад окрыленным и не способным думать ни о чем и ни о ком, кроме Мишеля. В ногах появилась волшебная легкость, голова звенела странной радостной пустотой, сердце то замирало, то пускалось скакать галопом. А еще — я пел, какое пел, орал — громко, вдохновенно, во весь голос и фальшивя, не стесняясь возможных свидетелей-односельчан. Давным-давно забытое ощущение. Замечательное. Первую половину оставшегося до темноты времени я пробродил по двору и дому в полной прострации, натыкаясь, будто слепой, на своих снующих занятых делами семейных, мебель и клумбы, наступая на не успевших убраться с дороги кур и пытаясь войти носом в закрытые двери, в ничегонеделании, вроде, что-то жевал на ходу, а может и нет, а потом, вдруг, очнулся и метнулся наверх, в свою спальню, собираться на стремительно приближающееся свидание. Это же надо хорошо выглядеть — побриться, вымыться до хруста, отпарить легкий выходной, год провисевший не надеванным в шкафу, костюм… На сколько же я поразился, найдя этот мой костюм разложенным на кровати, поверх покрывала, уже тщательно отутюженным, рядом была белая выглаженная рубашка, а на полу стояли тщательно, до блеска, начищенные туфли… Кто из моих любимых понял маяту дедушки верно и успел озаботиться вперед меня? Расцеловал бы! А если принюхаться? В воздухе комнаты обнаружилась целая полновесная смесь запахов: земляника и апельсин — не удивительно, Антон и Алекс весь дом уже провоняли насквозь своей течкой, мята — ну, Константин, сыночек, захаживает регулярно, а утром, вроде, у меня в ванной убирался, пока я с Мишелем ворковал, кофе — ни за что не поверю, что ГорА не помог беременному супругу, плюс гость-альфач, бергамот — другой гость, тоже альфач, будь проклята эта течка, рррр, ванильная карамель — Дан и Андрей, приносили чистые полотенца, непонятная вкусная выпечка с четкой ноткой кокоса — Лион, не знаю, зачем, но тоже забредал не так давно, и спелые персики — а куда же без ранее пока упомянутого мною лишь вскользь, по каштановому цвету косы, самого старшего внука, Сережки, менявшего мне постельное белье? Мда. Похоже, нос меня сейчас не выручит. Но ведь я же могу и спросить, обычным человеческим языком?! Кстати, а кем пахнет сам костюм? Сюрприз сюрпризов — арабикой. Получается, его гладил ГорА?! Вот уж не ожидал от зятюшки… ЧуткА у этого гиганта альфача душа, и огромна, под стать размерам тела. Всем в ней отведено местечко — и супругу, и четверке приемных детей, и обоим родным, и даже мне, старику. Ах, да, я еще нашего кота Тома запамятовал. Надеюсь, моему новому избраннику, Мишелю, тоже найдется. По-иному и быть не может… Но раз одежда готова, значит, у меня уйма свободного времени?! Тогда надо поесть нормально, наконец. Не пойду же я на первое за сорок с лишним лет свидание, бурча пустым желудком? Что обо мне тогда подумает Мишель — дома не кормят? Кормят, отлично кормят, вволю и вкусно. Не обделен я здесь ничем, кроме, пожалуй, любви супружеской. Потому и бешусь так, на мальчишек моих текущих вызверяюсь. Завидую им, одинокий в ночной темноте вдовец, мечтая тайно об интимных прикосновениях омежьих рук. Услышьте меня, Мишель. Я ведь уже знаю, вы тоже вдовы, вы мне сами рассказали, и дети ваши, аж трое, омежка и альфы-близнецы, взрослые. А еще… еще, похоже, я вам нравлюсь. Пусть и меньше, наверно, чем вы мне. Возможно, у нас срастется? Я даже женюсь в этом случае. Клянусь. И свадьба у нас с вами будет красивая. Из размышлений о возможном счастливом будущем меня вывел стук в дверь. — Деда… — голосок Сережки чуть подрагивал, словно в волнении. — Ты ужинать будешь, или голодовку объявил? Буду, внучек, не сомневайся. Мне силы сейчас, ох, как необходимы, ухаживать за кем-то полноценно в моем возрасте не просто. О! Попросить еще, и срочно, кого из ребятишек нарезать на букет пионов с заднего двора, они там самые благоуханные и крупные. Без цветов на свидание не годится.