Мам, я влюбился на войне...

— Да ты с ума, что ли, сошел? — Пожалуйста! — Я тебе запрещаю, Чонгук! — Я поеду нелегально, если не пустите. — Я тебе поеду! — Тогда помогите. Прошу. — Ты меня в гроб положишь своими замашками… — У вас же работают там наши люди. — Они дипломаты, а не диверсанты! — Поставьте меня к одному из них телохранителем. — Неужели это настолько важно? — Я ему жизнь должен. Что важнее может быть? Майор вздыхает, идет к массивному столу и жмет на кнопки внутренней связи, вызывает секретаря, тычет в Чонгука пальцем и дает инструкции. Секретарь уважительно смотрит на резко получившего повышение в виде тайной госслужбы парня и уходит собирать бумажки. — Там ситуация более чем накаленная, слышишь? — Угу. — Там переговоры ведутся в режиме «держим руки на кобуре», понимаешь? Одна ошибка — и снова конфликт. — Да пусть еще разок попробуют! Мало получили? — Чонгук! — Я знаю, не нарываться! — Смотри мне. Моя голова вслед за твоей полетит, если наворотишь делов. Я тебе это позволяю только потому, что ты заслужил хоть кого-то близкого иметь, и если этот твой друг так тебе дорог, то удачи, но не подставляй меня. — Я понял. Ему на прощание — обеспокоенный взгляд. В голове вертится барабан зарядов из идей, и каждая дурнее предыдущей, но лучше майору об этом не знать, завернет все на полпути сразу же. Чужая страна дышит страхом и напряжением. Улицы пустые, между домами свистит ветер, и кажется, даже самой земле стыдно за тех, кого она взрастила, а они пошли с мечом на соседей, упоенные алчностью. Чонгуку каждый раз сложно не тянуться рукой за оружием, которого у него теперь нет, при виде таких же лиц, как те, по которым он еще не так давно стрелял без сожаления. Корейцев здесь боятся и обходят стороной по вполне понятной причине. А у Чонгука так вообще взгляд тяжелее свинца, когда он рыщет по улицам портового города, прислушиваясь к разговорам и шепоткам. Да, он очень подозрительный телохранитель, если учесть, что сама делегация, с которой он прибыл, поехала дальше в столицу, а он остался. А еще он из такого же прибрежного с той стороны океана, и вы, черти, ошибаетесь, если думаете, что Чонгук в своем родном теперь уже бывшем порту не выучил ваш язык, когда вы ошивались там по торговым делам, на самом деле производя разведку. — Я не понял, он что, работать у нас хочет? — спрашивает хозяин одного из складов порта у своего помощника, косясь на Чонгука, усиленно делающего добродушно-дебильный вид. — Тебе деньги нужны? — спрашивает помощник на ломаном корейском, Чон радостно кивает, — Кажется да, босс, он работать хочет. — Да нахрен он мне нужен, вражья морда! — с кривой улыбкой отвечает хозяин. — Не возьмем — нарвемся. Дискриминация типа… Умный гад — думает Чонгук, продолжая вроде как непонимающе пялиться. Соображает, что нарываться им сейчас нельзя. — Ну и куда мне его брать? — паникует хозяин. — Да пусть идет суда разгружать, вон какой лось здоровый. — Хм-м… ладно, вражина, беру тебя, — обращается он к Чонгуку, — Переведешь? — а это помощнику. Наивные, капец — думает Чон, идя следом за горе-переводчиком к берегу получать инструктаж. Взять на работу чувака, странно отвалившегося от государственной делегации только что победившей их страны. И как они вообще додумались до войны, соседи нашептали, что ли? Ладно, не суть. Суть — тереться в порту и слушать. Если корейского снайпера притащили под шумок сюда с того берега — кто-то да ляпнет об этом. А дальше — по ситуации. Через две недели Чонгук больше похож не на корейца, а на африканца, работая у воды под палящим солнцем. Он уже не так бросается местным в глаза, выгоревшие смоляные волосы стали каштановыми, его знают в ближайших барах и даже девушки уже без страха почти заглядываются, проходя мимо бронзового красавчика и хихикая с подружками. Его пытаются учить местным фразам, чтобы общаться, но он отмалчивается и мотает головой. Все должны быть уверены, что он ни бельмеса не шарит в их языке, иначе вся задумка к чертям. Ох, сколько же раз хотелось дать по зубам за брошенное за спиной «ублюдок вражий» или «теперь они к нам все попрутся в отместку, твари». Чуть всю конспирацию не попортил себе, хорошо, вовремя опомнился, война научила — поспешивший солдат — мертвый солдат, все должно быть по шагам и с вариантами. Вариантов оставалось все меньше с каждым днем, в каждом из которых ровным счетом ничего толкового не происходило, кроме одноообразной разгрузки-погрузки судов. Делегацию, с которой он прибыл, провожает быстрым взглядом вслед, когда они отплывают обратно, делает вид, что не знает их, но с тем, кто должен отчитаться майору, что Чон все еще жив и не взорвал что-нибудь, он незаметно переглядывается и подмигивает. Тем же вечером лицо хозяина при расплате за работу почему-то вызывает подозрения, которые подтверждаются, когда Чон не успевает дойти от работы до бара и получает чем-то тяжелым по голове. Политика уехала, гастарбайтеры, получите премию. — Эти корейцы все такие красавчики, а? Если да, я срочно туда хочу! — Да нет же. Просто попался такой. — Второй раз уже! — Босс будет доволен. Жаль, раньше нельзя было его сцапать, пока не загорел, как черт. Придется отмывать. — Отмоем. — Мне кажется, ему это не понравится. — Тому тоже не нравилось. Пара наручников и ошейник с гвоздями — и все они шелковые котики. — Я слышал, он до сих пор артачится. — Ну и дурак, значит сидит взаперти битый. — Интересно, расписной уже или еще не дошло до этого? Чонгук лежит, слушает, закипает потихоньку, но не палится и не открывает глаз. Если они говорят о Тэхене — то он, Чонгук, нашел самый короткий путь к своей цели. Если нет… в любом случае тут где-то еще в плену кореец, а значит могут быть другие. Ну Чон вам устроит дипломатию, твари! — Что происходит? Куда меня ведут? — как можно удивленнее спрашивает он у тех, кто волочет его за локти по коридорам. «Босс» примерно с Чонгука ростом, одет в безвкусные дорогие тряпки и создает впечатление очень неуверенного в себе человека хотя бы потому, что явно стесняется своей внешности. Хотя, Чонгук такой внешности тоже бы стеснялся — зубы кривущие, глаза маленькие, тощий, как палка и в общем и целом вызывающий одно желание — блевануть, если приблизится. Чонгук рвотные позывы благоразумно сдерживает, когда это чудо в буквальном смысле вынюхивает его по периметру, нарезая круги, лезет в лицо с пристальным взглядом и причмокивает, как торгаш на хороший товар. — Хорош. Нет, правда, хорош. Молодцы. Где взяли? — Сам к нам приперся. Чонгук оценивает, как маленькие глазки тут же сужаются подозрительно. Ну хоть кто-то тут немного думает. — Зачем? — Не знаем. Тот, у кого он работал, сказал, что он просто пришел однажды и на пальцах обьяснялся, что деньги нужны. — То есть, языка не знает. — Его наниматель божится, что нет. — Как интересно… — Кто вы такие? — выдает Чонгук новую порцию роли, — Кто-нибудь говорит по-корейски? Обьясните, что творится и за что меня связали! — Какой мерзкий язык… — презрительно шипит босс на его слова, поджав губы. — Точно, босс, гадость та еще. Чонгук уже в мыслях дошел до сцены, где наматывает их кишки вон на то милое кресло с клепками, как услышал позади голос: — Нормальный у нас язык, не выпендривайтесь! Говоривший прошел вперед, оценивающе оглядел Чонгука и продолжил: — Ничего себе так. Редкий экспонат. — Твой тоже ничего, Ким. Вредный только. — ответил босс. — Ты до сих пор его не уломал? Фу, как скучно. — Гордый слишком. — Этот, кажется, тоже. — Вдвоем посидят, одумаются. Чонгук даже не боясь спалиться внимательно смотрел на этого шпарящего на местном корейца, понимая, что это воспримется как интерес к соотечественнику, и тот не заставил себя долго ждать, спросив по-корейски: — Как звать? — А вам зачем? — Познакомиться хочу. — А я нет. — Дерзкий. Чую, будешь расписным раньше предыдущего. — Что вообще тут происходит? Почему меня вырубили и сюда притащили? — Если вкратце — эти идиоты имеют фетиш на смазливых представителей нас, тырят где могут и продают богатым, как этот урод, для личного пользования. — Нашего языка, я так понимаю, они вообще не знают? — Абсолютно, красавчик. Иначе мне сейчас уже прострелили бы башку, — улыбнулся кореец. — Что значит — для личного пользования? — Я тебя умоляю! — сделал тот страдальческое лицо, — Ну включи смекалку, детка. — Что значит — расписной? — О, ты скоро узнаешь. Мои — все такие. Я поставляю строптивый товар, но зато высшего качества. Он замолчал, будто ожидая еще вопросы, но Чонгук не идиот, чтобы спалиться на информации, которой он вроде как не должен был понять, и, кажется, этого продавца собратьев удалось провести озадаченным молчанием, он еще пару секунд посверлил его взглядом, повернулся к остальным и сказал уже на местном: — В общем, парень не сопля, повоюете с ним. Языка, скорее всего, не знает, но и про себя говорить не хочет. Поосторожнее с ним. И ушел, подмигнув Чонгуку. Сука такая. Ну подожди, допрыгаешься. — Киньте его к тому тощему, пусть введет его в курс дела, чтоб на пальцах не обьяснять! — приказал босс, и Чонгука потащили в конец помещения, потом вниз по лестнице, в подвал, освещенный одной тусклой лампочкой, звякнул металл, раздался скрип, и Чона втолкнули в реально настоящую клетку из железных прутев, где в дальнем углу на ворохе тряпок кто-то лежал, скрючившись. Сердце пропустило пару ударов. Он залез, куда не стоило, в самую кодлу, перся напролом и как-то не думал, что скажет, если найдет. Не думал, что… да растеряется просто, черт возьми. Тело зашевелилось при звуках грохнувшего железа, поднялось с лежанки, и в тусклом свете блеснули глаза. — Тэхен… — выдохнул Чонгук. Тот потер глаза, всмотрелся в сумрак и спросил: — Ты кто? — Живой… — Ты к… Тэхена снесло и придавило весом, и, когда губы впились в его, он широко распахнул глаза, пытаясь вырваться, но уже через секунду узнал. В груди заклокотало невозможным и нежданным счастьем, он вцепился в жесткие волосы и ответил на поцелуй, захлебываясь эмоциями. — Откуда ты здесь? — Искал тебя. — Ты сумасшедший… — А ты говнюк. Свалил из больнички и не сказал куда. — Ты тоже не сказал… — Я звонил каждый день. — А мне нельзя было? — Вылечился бы, тогда сказал. — Два барана… — Хочу тебя. — Что? — Я слишком долго откладывал… — Чонгук… Руки у Чона очень крепкие. Тэхен только раз боязливо оглядывается на лестницу и забывает о ней. Чонгук впивается зубами в плечи, задирает огромную, не по размеру, рубаху и выцеловывает впавший живот, ведет руками по бокам, Тэхен шипит и дергается. Чонгук убирает ладонь и звереет. Так вот что значит «расписной». На тэхеновом боку, прямо под одной из трех дыр, воспаленный ожог в форме какой-то вязи размером с пачку сигарет. Чуть дальше к спине еще один, уже затянувшийся. Чонгук смотрит Киму в глаза, бесится, а у того виноватый вид, будто что-то сделал не так, но Чон-то знает, что «росписи» именно потому, что не сделал, и еще больше сатанеет от этого упрямого парня. — Не дался. Звереныш. — Откуда ты… — Я тебя вытащу, Ким. Взорву эту гнилую яму, но вытащу. — Ты что, специально сюда залез? — За тобой. — Псих! Тэхен еще раз думает, что Чонгук псих, когда тот похотливо смотрит на тающего под его взглядом босса, пока они двое стоят, связанные, посреди комнаты где кровать с балдахином и романтичный, мать его, свет свечей. Чонгуков томный взгляд двоит в Тэхене чувства. Вчера ночью этот взгляд был только для Кима, сейчас какого-то хрена нет, но возбуждает не меньше. Тэхен сверлит его глазами с выражением «ты охренел?», но его будто игнорят. Веревки падают с запястий Чона, пальцы босса дрожат от предвкушения, он поедает голого по пояс красавца глазами и манит за собой на постель, охотно подаваясь в руки, ложащиеся на спину, сильные такие, горячие, Тэхен знает… Знает и хренеет с каждой секундой все больше, наблюдая со стороны как Чонгук валит страшилу на кровать, как склоняется к его шее и жарко дышит, играя мускулами, пока упирается руками в одеяла, нависая над телом. Потом дарит Тэхену хитрый взгляд, ждет, пока перевозбужденный извращенец сделает то же самое, и, когда Ким уже открывает рот, чтобы объявить все, что он думает по этому поводу, вспарывает боссу живот от паха до ребер, красиво брызгая кровью во все стороны. Тэхен так и застывает с немым «о» на лице. Чон встает, вытирает о штаны нож, неизвестно каким сказочным образом умыкнутый у охраны, и пока у Тэхена в памяти всплывают кадры, как связанный Чон нагло прижимался задом к конвоиру, якобы заигрывая, Чонгук презрительно наблюдает за последними хриплыми попытками дышать тела, корчащегося на кровати, и говорит: — Ублюдок. Тот даже крикнуть не смог ни разу. Умер с удивлением в глазах, кашляя кровью, но, наверное, успел пожалеть, что выслал всю охрану вон, поддавшись дьявольскому очарованию Чонгука, стрелявшего глазками. Наивный. Тэхену подумалось почему-то, что он сам сдался бы еще быстрее. Потому что Чонгук, угрюмый, неубиваемый и молчаливый, каким он его узнал на войне, и этот прожигающий взглядом до сердца игривый Сатана — слепить это вместе — охренеть и не встать, как горячо. Стоит, забрызганный кровью, той же самой, что проливали они вместе, снаружи их ждет полная жопа, а Тэхену плевать, он смотрит, нет, любуется, и снова его хочет, как вчера, когда он обьявился в его клетке, как бредовое, но очень страстное видение, и исполнил все тэхеновы мокрые желания, что возникали в его голове каждый день, что он Чонгука знал, с первого взгляда в первый день передислокации заново сформированной дивизии. — От тебя разит похотью, Ким Тэхен. Я так хорош? Чоновы руки режут веревки на худых запястьях, и стоит он при этом вплотную, чтобы дотянуться за спину Тэхена, а тот дышит через раз ему в губы и тонет в темных глазах. Глаза сверкают смешинками, воздух разбавлен металлическим запахом крови, Тэхен забыл, как разговаривать. — Эй, соберись, детка, рано расслабляться! Тэхен прочищает горло не без труда и спрашивает: — У тебя какой-то план? — Никакого. Придумаем на ходу. — Там толпа чертей с оружием! — Около двенадцати стрелков, человек пять прислуги, один паршивый продавец своих и еще неучтенных штук пять наберется. — Откуда… — Я солдат, Тэхен. Я был в разведке, забыл? — Но ты сидел в подвале со мной! — По моим наблюдениям, вчера, когда меня привели, посмотреть сбежались все, кто мог. И они все болтливые. — Ты их язык знаешь? — Ага. — Ты вообще смертный, Чон? Чонгук улыбнулся, нашарил в шкафу футболку, которая явно была мала, обтянув рельефы торса до тэхенова зубовного скрежета, и ответил: — Еще какой. И я еще живой только благодаря одному ветеринару, мама которого упрямо ждет его домой. Тэхен замер и напрягся. — Ты видел ее? — И обещал тебя вернуть. Дворы темные, хоть глаз выколи, дорожки между домами все в ямах и колдобинах, Тэхен постоянно проваливается и спотыкается, хрипит под тяжелой ношей и грызет губы, чтобы не материться вслух и от души. — Это ты называешь «обещал вернуть?» — шипит тихо, озираясь по сторонам и прислушиваясь, нет ли погони, осторожно опускает грузное тело на землю у ограды и трясет за плечо, — Эй, рэмбо! Ты опять помирать вздумал? Ты мое наказание, слышишь? У Чонгука все тело в порезах и грязи, футболка изодрана в лоскуты, а волосы на затылке липкие от крови. Чонгук дрался, как лев, выскочив из комнаты босса и орудуя ножом направо и налево, добыл им оружие, и пока Тэхен прикрывал его, отстреливая выпрыгивающих из-за углов, крушил и громил все на своем пути. Но от удара железной трубой по голове Тэхен прикрыть его не мог, и когда Чон упал, Киму снова, как тогда, пришлось отбивать его жизнь у врагов, он снова, будто в нехорошем повторе плохого кино, добивал последнего недострелянного прикладом, и снова вытаскивал бессознательного Чона с поля боя. Только вокруг не лес, а чужой город, везде враги, и Тэхен даже не сомневался, что их добьют, найдя в таком виде, добьют даже те, кто никак с конторой мертвого босса не связан, просто по «старой» памяти. — Очнись, Чонгук! Ты нужен мне! Я же даже не знаю, куда идти! Чонгук знает это. Знает, что Тэхена привезли с мешком на голове из самой Кореи, где его, оглушенного взрывом, уперли прямо с поля боя удирающие от победителей агрессоры. Утащили на сувенир, как утешительный приз, просто потому, что лежащий навзничь корейский красавчик бросился в глаза одному из командиров, который был давним знакомым одного поставщика соотечественников для уродливого любителя заморских мальчиков. Чонгук знает. А Тэхен знает, как опасна та рана, что заливает Чону шею сзади кровью, но бессилен что-то сделать в этот раз, и поэтому страшно. Он припадает лбом к чужой груди и почти готов плакать. — Пожалуйста… Очнись… Чонгук пытается очнуться минут через десять, показавшихся Тэхену вечностью, потому что он сидел, напряженный, как струна, вслушиваясь в каждый шорох и ожидая, что их в любую минуту найдут. Чон хрипло стонет и пытается сфокусировать взгляд, но получается плохо, в голове гудит и болит, вокруг темно, а голос Тэхена без остановки просит сказать что делать. — Где мы? — наконец выдавливает он из себя, кривясь от боли при каждом слове. — Где-то в заднице города, которого я ни разу не видел! — Ты опять меня тащил? — Тащил! — Блин, это планировалось как твое спасение… — Ты еще и шутки шутишь? — Тсс. Не паникуй. — Скажи мне, что делать, пока опять не отрубился, черт тебя дери! Чонгук поскреб рукой по земле, пошарил рядом с собой, повертел головой, всматриваясь в темноту и прислушался. — Брусчатка. — Что? — Значит порт рядом. Молодец Тэхен, ты правильно шел! — Я тебя сейчас укушу! — Нам надо еще ниже к берегу. Там в порту есть контейнер, точнее их четыре, у самой воды, ржавые и брошенные, если подойти от моря, найдешь вход внутрь. Я туда стащил все нужное. — Не понял, — уставился на него Тэхен, — ты что, жил там? — А ты думал, я приплыл и мне любезно показали где тебя держат? Я искал тебя три недели. Чонгук — он дурной. Он снова вырубается, не дойдя буквально сто метров до места, но успев ткнуть пальцем в нужном направлении, Тэхен снова тащит его на себе и думает о трех неделях. Искал его. Приплыл в чужую страну, ныкался по складам и работал на вражьи морды только ради того, чтобы его, Тэхена, найти. И если Тэхен от осознания этого не улыбнулся, как идиот, темноте побережья, то он улыбнулся как счастливый дебил, подбросил повыше Чонгука на спине, доковылял, оглядываясь, до входа в тайник и облегченно выдохнул, почувствовав относительную безопасность. Все же, тесный ящик из железа на окраине порта лучше чем улицы, где даже спрятаться не знаешь где.