Reise

Мы более искренни по отношению к другим, чем по отношению к самим себе. Фридрих Ницше

       — Я дома! — Фридрих зашёл на кухню, где его уже ждали Мари и фрау Керстин. Юноша бросил случайный взгляд на мать и в его голову вновь полезли дурные мысли: глаза женщины были заплаканными, а щёки и глаза красными от продолжительных слёз. Видимо, она тоже уже знала о том, что начинает твориться в мире и как малы шансы отца на спасение из Франции.        — С возвращением, херр Лихтенвальд! — добрая и скромная Мари поставила на стол перед юношей вкусно пахнущий суп и, улыбнувшись, тут же положила перед ним столовые приборы и салфетки. Молодой человек кивнул девушке и сел за стол рядом с матерью, горячо целуя родительницу в её тёплую щёку. В следующий момент фрау Керстин вздрогнула и посмотрела удивлёнными глазами на сына, словно разбуженная от многолетнего сна.        — Фридрих, ты уже вернулся, мой мальчик? — голос женщины был слабым и болезненным. Чувствовалось, что она слишком устала за сегодняшнее утро, хотя ничего и не сделала из домашних дел. Юноша кивнул матери, и та снова погрузилась в состояние некой прострации, внимательно смотря в одну точку. Юный фрайхерр точно не знал, что случилось с ней, но догадывался, что ей кто-то рассказал о надвигающейся войне. Оставался лишь один вопрос: кто же это сделал? Какому ублюдку пришло в голову мысль пугать несчастную старушку такими ужасами, доведя до слёз? Нужно быть последним человеком или настолько глупым, чтобы рассказать такое. Молодому человеку искренне хотелось найти это существо и хорошенько с ним поговорить о правилах приличия. Пусть дуэли были уже не в моде и стали вне закона, он бы с удовольствием вызвал обидчика своей матери на поединок, словно герой старого романа из коллекции херра Бёрнера.       Тем временем Мари поставила еду перед хозяевами и удалилась, оставляя их наедине. Без доброй горничной кухни вмиг опустела, воцарились тишина и одиночество. Фридрих знал, что нужно сказать что-нибудь матери, искренне поговорить с ней и уточнить о том, что ей известно о текущем положение дел. Но как начать разговор? Что нужно и можно говорить в такой ситуации? Он искренне не знал. Мысль о том, что он раздувает из мухи слона, становилась всё назойливее. Возможно, мать и не знает ничего такого, а просто волнуется за отца. Возможно, ему только кажется. Пока юноша пытался найти слова, женщина не выдержала этой тишины и посмотрела на сына.        — У тебя очень образованные и вежливые друзья, Фридрих. — фрау Керстин хоть и говорила с сыном, но взгляд её вновь стал пустым, будто слова о друзьях сына напомнили ей о чём-то плохом. Юноша напрягся. Он знал, что мать всегда имела привычку начинать неприятный разговор издалека. И этот раз был не исключением. Её губы вдруг поддёрнула лёгкая улыбка: — Особенно тот милый рыжий мальчик, кажется его зовут Хейден.        Фридрих поперхнулся супом. Хейден... Выходит, что он заходил к нему после занятий, пока тот блуждал по городу в поисках смысла жизни? Иронично, даже очень. Юный Лихтенвальд теперь ненавидел себя вдвойне. Он никогда не желал, чтобы мать и Мари узнали об его специфичном соученике. Нет, он не считал их несамостоятельными, неспособными выбирать своё окружение. Вовсе нет. Просто Хейден знал много казусных историй из их совместных гуляний. И то, как одна официантка, неправильно поняв юношу, отвесила ему смачную пощёчину, и то, как он измазался в грязи и песке, когда ходил купаться, и даже то, о чём говорить в приличном обществе не принято. Фридрих не был ангелом. И это было вполне нормально. В его возрасте всегда хочется брать от жизни всё. Но для своих матерей дети всегда чисты и непорочны, даже когда они отпускают в компании шуточки по поводу стройных ног проходящей мимо девушки.        — Такой приятный молодой человек... Всегда разговор умеет поддержать и выслушать, замечательный мальчик, — женщина говорила о Хейдене с неким мечтанием. Он умел производить хорошее впечатление на взрослых женщин, своим ребячьим лицом и какой-то мистической аурой. Фрау Керстин поправила свои волосы и с грустью посмотрела на сына: — Он гораздо общительнее тебя, Фридрих. — и немного помолчав добавила: — Тебе нужно больше разговаривать с окружающими и со мной, сынок.        Фридрих кивнул в ответ. Он не желал перечить матери, пускай это была и неправда. У него были друзья, знакомые, он имел отличные отношения с преподавателями и окружающими. Единственным недостатком, действительно, была его некая зажатость и скованность, которая воспитывалась с детства, как духовный идеал любого человека. Таким он и вырос. Спокойным, вежливым, отзывчивым, аккуратным... Теперь мать ставила эти качества как неправильные. Наверное, в таких случаях нужно кричать и ругаться. Но он этого не хотел. В конце концов, мать не знала всего, а потому делала лишь поверхностные выводы о своём сыне, превращая его добродетели в порочные страсти.        — Извини, мама, обещаю впредь говорить с тобой больше и рассказывать тебе всё, что происходит со мной, — в голосе Лихтенвальда-младшего не было никаких претензий, все они остались позади: если требует, лучше подчиниться. Немного помолчав, юноша скромно добавил: — А такие вещи, которые рассказал тебе Хейден, я буду рассказывать тебе в первую очередь.        — Такие вещи, Фридрих, я знала и без него, и я не хочу более о них слышать, — фрау Керстин тяжело вздохнула и, выйдя из-за стола, подошла к окну. Женщина с некой надеждой вглядывалась в проходивших мимо людей и молчала. Юноше казалось, что она ищет кого-то своим взглядом, желая, чтобы тот вернулся живым и здоровым. Наверное, такова участь каждого человека: всё время ждать того, кого искренне любишь. Но любимые приходят далеко не ко всем и далеко не всегда. Иногда человек проживает в ожидании всю жизнь и умирает ни с чем. Фрау Керстин вдруг отошла от окна и приблизилась к кухонному шкафу, доставая из него жестяную круглую коробку с печеньем. Она поставила сладкое перед сыном и грустно спросила, поглаживая его золотистые локоны: — Ты ведь меня тоже скоро покинешь, Фридрих?       Последняя ложка супа встала комом в горле от этого спокойного голоса, ничего не требующего, а только сожалеющего о возможной утрате. Мать умела грустить так, как грустят героини романов. Всегда казалось, что ей безразличны собственные страдания, а гораздо важнее желания других. Будто она вовсе не волнуется за уезжающего мужа, а только испытывает лёгкую тоску по нему. И именно эта якобы искренняя мученическая грусть всегда и всех покупала. Такова природа женщин: одним словом, и действием они могут покорить весь мир, посмотрев на мужчин грустными глазами, полными отречённостью. И вместе с тем, никогда нельзя понять их: когда это делается с целью лёгкой наживы или же чарующий взгляд искренен.        —Я ничуть не обижусь, если ты пойдёшь скользким путём своего дедушки, сынок. — от слов матери, будто бы отправляющейся на эшафот, становилось ещё хуже. Юноша полностью осознавал, что, если пойти служить в армию добровольцем, то есть шанс в будущем построить отличную карьеру и обеспечить своей семье безбедную жизнь. Но был шанс и умереть. Умереть за Родину всегда кажется неплохой идеей для истинного самоубийцы до тех пор, пока не даётся возможность эту идею воплотить. Во многих исторических романах, которые читал Фридрих, герои смело бросались в битву, где погибали, а потом о них плакали влюблённые девушки. Но так ли это в жизни? Хватит ему смелости умереть за Империю, что взрастила его? Что дала его семье счастье и положение? Ответа на этот вопрос юноша не знал и не хотел знать. И ответить матери он тоже ничего сейчас не мог. Просто не знал, что говорят в таких случаях. Оставалось только молчать и смотреть в пустоту.       Фрау Керстин тихо подошла к сыну со спины и мягко обняла его. Также как в детстве. Тёплые прикосновения матери успокаивали от плохих мыслей и возвращали к приятным воспоминаниям. Вот он радостно играет с родителями и Мари в прятки, вот он с матерью пересаживает георгины в поместье, вот он с отцом гуляет в лесу, вот он рассматривает вместе с херром Бёрнером изображение герба Баварии, вот он слушает рассказ дедушки о сражение с французами за исконно немецкие земли, вот он помогает Мари с приготовлением обеда, а вот он первый раз едет на лошади.        —Ты плачешь? — голос матери вывел Фридриха из этого водоворота прошлого, с которым он так боялся расстаться. Юноша провёл рукой по щекам. Мокрые? Неужели он действительно плакал? Не желая признавать этого, он лишь помотал головой в знак несогласия и улыбнулся. Но материнское сердце слишком чутко, чтобы не разобрать ложь. —Фридрих, пожалуйста, будь со мной искреннем, — женщина погладила золотые волосы сына и прикоснувшись губами к его лбу тихо прошептала:        —Я приму тебя совершенно любым, милый, —руки женщины были тёплыми, её прикосновения успокаивали. Она медленно перебирала густые пряди, гладя их, как в далёком детстве. Юноша не мог ничего возразить и лишь покорно обмяк, отдавая матери своё тело полностью. Фрау Керстин улыбнулась и негромко добавила: — Даже если ты станешь убийцей, Фридрих, ты сможешь всегда прийти ко мне и исповедоваться. Ничто не сможет отлучить меня от тебя, милый. Я буду любить тебя вечно, даже когда умру.        Юноша напрягся. Слова матери действовали на него двойственно. С одной стороны, всё было просто и даже успокаивающе. Мать всегда будет любить своего ребёнка, каким бы он не был. Уродом, инвалидом, мошенником, убийцей. Мать впустит его в дом, накормит и напоит тёплым молоком. Мать — это единственный человек, который никогда не вонзит нож в спину своему чаду. Для Фридриха это было аксиомой ещё с детства, но за всю свою жизнь он никогда не видел подтверждения этому. Лишь слова окружающих женщин и строки старых книг являлись аргументами в сторону неопровержимостью материнской любви. Но каково это будет в реальной жизни? Сможет ли мать принять его солдатом, убивавшего людей без зазрения совести? Увидит ли она в нём того маленького мальчика, которого носила на руках и радостно трепала вместе с Мари за щеку? Простит ли она ему грехи, принесённые войной? Возможный ответ на этот вопрос тяготил его и не давал покоя, словно надоедливая муха, вьющаяся над постелью. Но даже это беспокоило его меньше чем то, что вся ответственность за совершённый выбор целиком ляжет на его собственные плечи. Он уже не сумеет перенести вину на кого-то другого и будет держать ответ за собственный выбор. В случае ошибки винить придётся только себя самого .        Всю жизнь за Фридриха выбирали другие люди. Родители, дедушка, херр Бёрнер, преподаватели, друзья... Необходимые дисциплины, профессию, университет, манеры, предпочтения, чувство юмора и даже эмоции... Всё это уже давно не принадлежало ему. Всё это был выбор других людей и потому любые достижения не считались им собственными. Любая похвала адресовалась тому, кто сделал выбор, а не юноше. Жить в мире, где всё определенно без твоего участия очень легко. Но желание свободы, заложенное животными инстинктами, всегда не даёт покоя. Фридрих часто хотел выбирать сам. Вместо игры на рояле — пойти пинать мяч, вместо чтения Шиллера — прочитать сказки Андерсена, вместо обучения в гимназии — учиться в реальной школе с простыми ребятами, а вместо скучной юриспруденции — весёлая биология и увлекательная химия... Примеров разногласия между желаниями других и собственными у него была масса. Но он никогда даже и подумать не мог, что долгожданный выбор будет таким сложным. Это был не выбор цвета банта или новых туфель. Это был выбор не только своего будущего, но и будущего близких для него людей. Свобода, о которой он так грезил оказалась совсем несвободной.        — Фрау Керстин, я закончила с глажением белья. Вы нуждаетесь ещё в чём-либо? — Мари скромно стояла на пороге, не осмеливаясь прервать акт уединения матери с сыном. Эта робость и неподдельная скромность во всём всегда манила Фридриха. Нигде за свою жизнь он ещё не встречал подобной девушки. Доброй, искренней, готовой всегда прийти на помощь и утешить в трудную минуту. Несомненно, Мари была спустившимся с небес ангелом. Ангелом, в которого он влюбился ещё ребёнком, так и не сумев разлюбить. Юноша настойчиво верил, что это чувство никогда не покинет его и будет с ним вечно. Именно эта уверенность всегда заставляла его молчать о своём светлом чувстве, не признаваясь в нём Мари. Вдруг она откажет ему? Вдруг предъявит в виде оправдания большую разницу в возрасте? Вдруг посчитает это насмешкой над собой и уйдёт? А если и вовсе расценит как попытку домогательства? Столько возможных исходов признания сдерживали молодого человека от необходимого разговора, но теперь... Теперь всё менялось. Он не знал, что будет с ним завтра. Если он всё-таки решится вступить в славные ряды имперской армии, то никаких гарантий следующей встречи с возлюбленной у него не было. Фрайхерр Лихтенвальд уже был достаточно взрослым, чтобы понимать самую простую истину войны: выживают не все. Один выстрел мог прервать его сладкие мечты и погрузить в вечный сон, навсегда лишив возможности создать семью вместе с Мари.        — Мари, милая, отдохни, ты уже многое сделала сегодня, — женщина убрала руки от мягких волос и улыбнулась горничной. Отношения между ними всегда были доверительными. Иногда Фридриху даже казалось, что мать относится к Мари как к собственной дочери, что ещё сильнее усложняло и так непростую ситуацию. Изредка юноша представлял удивлённые глаза матери и ухмылку отца, когда он со своей избранницей будет просить у них благословения. Наверное, это их немного расстроит. Но если о реакции своих родителей он догадывался, то о том, как к этому отнесутся родственники Мари он не мог даже предположить, ведь о семье девушки он знал крайне мало. Молодой человек помотал головой, прогоняя всякие глупости. У него никак не было времени на размышления и выпадение из реальности. Нужно было приготовиться к встрече с херром Бёрнером и действовать как он учил: сейчас.        — Мари, ты не против, если я провожу тебя до комнаты? Мне неловко тебе такое говорить, ты ведь сейчас от усталости упадёшь!        — Хорошо, спасибо за вашу заботу, херр Лихтенвальд, — щёки молодых людей пылали яркой краской от смущения, давая истинную надежду на существования их «запретной» любви. Фридрих встал и, взяв Мари за руку, мельком посмотрел на часы. Без десяти минут пять. Даже если он будет добираться до этого злачного места около двух часов, время ещё было. Мысленно отдав себе наказ одеться получше и приличнее для встречи с бывшим учителем и сделать это быстрее, юноша мягко улыбнулся, представляя, как возлюбленная говорит своими нежными губами «Спасибо» и повёл служанку в её комнату.       «— Жить не так уж плохо, а все невзгоды сегодня будут разрешены херром Бёрнером, как взрослым и рассудительным человеком.» — с этой мыслью молодой человек открыл перед Мари дверь и прогнал мерзкое существо, возвещающее о его собственной слабости и бесполезности, ведь он уже совсем взрослый»