Reise

Young love as sweet as can be... Первая любовь сладка как никакая другая... The Pretty Reckless — Follow Me Down

      Фридрих медленно возвращался домой по ночным улицам. Было уже около полуночи, когда «беседа» завершилась и, отбившись от той пошлой пьяной толстухи, он вышел из кабака, еле стоя на ногах. Разговор очень вымотал юношу. Было слишком много вопросов, ответы на которые хотелось и не хотелось знать одновременно. Безусловно, это всё объясняло. Но гораздо лучше было сказать, что тыкало, словно нашкодившего котёнка, в этот водоворот столетней давности, просто ставя перед фактом, что выбора и нет. Наверное, скажи ему всё это ещё сегодняшним утром, то он бы сожалел гораздо меньше или даже, может быть, радовался тому, что от него ничего не требуется. А сейчас упущенная возможность выбора выедала изнутри, а выпитый алкоголь не только не заглушил весь этот рой мыслей, наоборот, расшатывал голову ещё больше.       О том, что он самый худший товарищ и далеко не лекарство фрайхерр узнал во время той самой вылазки. Наутро голова трещала по швам, и желание сдохнуть было настолько велико, что любой самоубийца счёл бы его за милость Божью. Настроения жить после такого действительно не было. После первого приёма выпивки не дома, юный Лихтенвальд вывел для себя правило — никогда не пить эту дрянь больше одного стакана «из уважения к товарищу». Сегодня же из-за столь неприятных новостей он отступился на потеху херру Бёрнеру от своего табу, налакавшись до такой степени, что ноги не могли толком нести его. Но от своего второго правила ему отказаться не удалось. Как бы велико не было желание, но спать ни с одной из девиц бывшего наставника он не стал, громко радуясь этому в душе. В конце концов, всё его естество существует только для неё одной, той, которую он любил с самого детства.       Мари. Она не менялась со временем, оставаясь всё той же доброй горничной, на которую всегда можно было положиться и попросить о любой, абсолютно любой услуги. Она жила в их доме уже очень давно и, казалось, стала не только членом семьи, но и незаменимой составляющей. Никогда не требовавшая платы за свои услуги, а если и получавшая её, то тут же тратившая на нужды дома и его обитателей. Конфеты для малыша Фридриха, французские книги для фрау Лихтенвальд, какое-то украшение для херра Лихтенвальда, и, если идёт какой-то праздник, для соседей и херра Бёрнера — вот на что уходила зарплата их милой горничной, в которую он был влюблён с самого детства. Конечно, будучи ребёнком, он не знал, как правильно называется это чувство, поэтому считал его чувством собственности из-за чего и жутко грустил, думая о себе, как о последнем пропавшем человеке. Но с возрастом, общаясь с людьми, читая книги, юный фрайхерр понял, что глубоко заблуждался. Это чувство было высокоморальным, искренним. Имя ему было под стать жизни — любовь*.       Мысли о Мари грели внутри среди безмолвной тёмной ночи, отгоняя все страхи и нечисть. Любовь к ней была для юного Лихтенвальда той самой тонкой ниточкой, что связывала его с этим яростным и жестоким миром. Именно поэтому он решил сейчас, не теряя ни минуты, наконец-то рассказать об этом своей возлюбленной. По-другому он просто не мог поступить. Даже ни разу не находясь в гарнизоне, Фридрих прекрасно знал об опасности войны. Война — это не игра. Война — это смерть. Неминуемая и беспощадная. Из тысячи солдат мог выжить всего один, а мог и никто. Во время всего это, словно в стихах русского по фамилии Лермонтов, «смешивались в кучу кони, люди». Наверное, после пары ударов артиллерии даже тела найти морока, не то, чтобы разбирать вещи после землетрясения. Поэтому принятое сразу после разговора с херром Бёрнером решение вмиг стало безотлагательным и серьёзным. «Признаюсь, а дальше пусть что будет. Мари не откажет мне всё равно» — пронеслось в мыслях молодого фрайхерра, когда он наконец-то добрёл до дома и открыл дверь, в надежде, что все уже спят. Но ещё никогда в жизни он так не заблуждался.       —Херр Лихтенвальд, что с Вами? — стоявшая на другом конце прихожей Мари была не на шутку удивлена виду молодого человека. И Фридрих даже догадывался почему. Волосы наверняка были растрёпаны после выпивки, щёки раскраснелись от количества влитого, а на одежде были видны следы того, что он пытался есть, неудачно.       —Ничего страшного, Мари, —Фридрих чуть не сказал «милая», но вовремя понял, что сейчас так говорить нельзя. Ещё не время. —Сейчас переоденусь и буду таким же, как и раньше, будь спокойна. Но, мне кажется, что гораздо лучше я смогу себя ощущать, если ты принесёшь мне чистую пижаму из гардеробной, ту голубую в полоску… — юноша на секунду умолк, а затем, сильно краснея, добавил: — В ней спится лучше.       —Конечно, херр Лихтенвальд, обязательно её Вам принесу, — хрупкая девушка, вновь озарив своей улыбкой потёмки коридора, кивнула и удалилась, давая возможность юноше как можно скорее умыться и уйти к себе в комнату, чтобы хоть мало-мальски приготовиться к очередному тяжёлому разговору.       Юноша прошёл в ванную комнату и посмотрел в зеркало. Так и есть. Выглядит он совсем не важно. Взгляд был расфокусирован, золотистые волосы растрёпаны, а одежда была испорчена пятном под воротником. Тихо выругавшись и тут же помолившись, молодой человек снял с себя грязную верхнюю одежду и, набрав в ладони холодной воды, умыл его в надежде избавиться от всей этой вечерней канители во главе с херром Бёрнером. Всё чего она сейчас так это лечь спать и больше никогда не проснуться. Навсегда забыть о своей мерзкой жизни в этом не менее мерзком городе, исчезнуть отовсюду и просто стать никем в нигде навсегда. Только об этом и стоило мечтать в таком незавидном положении.       —Вся моя жизнь — это чокнутый спектакль с шутом-идиотом в главной роли. А самое мерзкое, что этот бестолковый шут — я.» — взгляд юноши упал на лезвия для бритвы. Ах! Как же легко было бы всё это прекратить. Все эти идиотские выслушивания, боязнь наказания за чужие грехи, эта скользкая ложь и предательство... Все они могли исчезнуть в одно мгновение! Пара порезов вдоль и на утро его уже не будет здесь. Наступит тишина и спокойствие. Навсегда. «Фридрих вновь посмотрел в зеркало и тихо усмехнулся: — Какие же все кругом глупые, — рука юноши коснулась стекла», — говорят, что жизнь до чёрта сложная штука, но на самом деле всё гораздо проще. Вот ты есть, — пальцы правой руки ловко взяли бритву и провели воображаемую линию рядом с горлом, — а вот тебя нет. — Юноша отложил орудие на место и улыбнулся сам себе: — Живу только ради тебя Мари.       Ещё раз посмотрев на свой слегка похорошевший вид и поправив свои сорочку и трусы, он отправился к себе, предвкушая столь желанную встречу со своей возлюбленной. Мысли о её улыбке, ласковом голосе и добрых глазах всегда придавали ему силу жить дальше несмотря ни на что. Пусть он отправится уже завтра добровольцем на фронт к границам своей страны. Пусть он будет рисковать своей жизнью, борясь с жестокими захватчиками, позарившимися на владения Великой тысячелетней Империи. Пусть он погибнет там, сгниёт, подобно блохастой собаке, где-нибудь в сточной канаве, пролив кровь за свою любимую Родину. Но он точно всегда будет знать, что здесь его ждут. Ждут любимая мать и любимая девушка. Ждут добрые соседские тётушки и знакомые. Здесь его дом и она. Его ненаглядная и любимая Мари.       Руки, трясясь от волнения, судорожно открыли дверь в просторную комнату, где хрупкая горничная оставила любимую полосатую пижаму и сейчас поправляла постель. Её тонкие белые руки, созданные скорее для заботы и любви, нежели домашних тягостей, разглаживали тканевые морщины на лоне пододеяльника, с заботливо отогнутым краем. Она даже уже взбила обе подушки и убрала его конспекты и книги с рабочего стола, аккуратно расставив их в шкафу по нужным полкам и разложив по глубоким ящикам. Она понимала его. Знала, как ему будет удобней, мягче, теплее. Её забота грела душу, дарила шанс на новую жизнь. Эта девушка разительно отличалась от других. Ради этой девушки можно было умереть.       Фридрих тихо, словно ночная мышь-полёвка, что пробралась в господский дом, подошёл и встал сзади уже кончавшей Мари. От неё как обычно вкусно пахло домашней стряпнёй и цветами, а не дешёвыми духами из рабочего района. Она всегда была другой, не такой как все другие люди. Она была настоящей. Хранила своё человеческое лицо бережно, с любовью без корысти заботясь о его чистоте и непорочности. Руки инстинктивно легли на её тонкую талию, а туловище по инерции повалило девушку на только что заправленную кровать. В миг их тела оказались непростительно близко к друг другу, его — сверху, её же — снизу. Юноша осторожно поднялся с удивлённой и раскрасневшейся от смущения Мари и, оперевшись на свои ладони, внимательно вгляделся в эти прекрасные голубые глаза. Казалось, в них видно чистое июльское небо. Заветные слова сами вышли из горла, словно быстрый горный ручей, без всяких затруднений.       — Мари, я люблю тебя...